Контражур Ирины Павловой

Достоевский в кино.

Не для того, чтоб им пользовались, а для того, чтоб разгадывали…
Для того, чтоб думали, чтобы вчитывались в каждую строку.
Впрочем, и в этой длинной веренице неудач я для себя обнаружила две ярко вспыхнувшие искры.
Всех буквально режиссеров главные их неудачи при экранизации «Бесов» настигали при работе над образом Ставрогина, с которым вообще непонятно что было делать. Ну, и еще – Степан Трофимович Верховенский у них вечно оказывался чем-то вроде героя тургеневских «Отцов и детей» – этаким «облаком в штанах», неведомо как сумевшим произвести на свет беса Петрушу Верховенского.
И внезапно в довольно неудачной экранизации Владимира Хотиненко вдруг обнаружился совершенно поразительный Степан Трофимович-Игорь Костолевский, самовлюбленный холодный эгоцентрик, буквально зацикленный на себе, любимом, которому ничего не жаль. И там же возник необычайно близкий к герою Достоевского Ставрогин-Максим Матвеев. Существо с совершенно расщепленным сознанием, с ощущением собственного всевластия, и скучающий от этого всевластия. Демон.
И появления этих двоих оказалось вполне достаточно для того, чтобы пробежал мороз по коже, и чтобы «бездна, наконец, всмотрелась в тебя».
Вот уж 200 лет прошло со дня рождения Достоевского, но к разгадке его, в общем, так никто в кинематографе особо и не приблизился.
И это – самое обнадёживающее, что можно сказать о судьбе Достоевского в кино.
Потому что будет он и впредь возбуждать интерес и тревогу, и впредь к нему будут тянуться руки экранизаторов.
И значит это лишь одно: никогда он не устареет и никогда не будет забыт.

Однако, сколько ни старался русский киноклассик «продраться» сквозь достоевские «частоколы смыслов», он как в стену упирался в непонимание авторского замысла.
И потому разыграв с помощью выдающихся актеров сюжет соперничества между собой в семье Карамазовых всех и вся, оставил в памяти лишь несколько блестящих портретных зарисовок, фрагментов на тему кровавой страсти (Митя – Михаил Ульянов), «горя от ума» (Иван – Кирилл Лавров), очередной «инфернальницы» (Грушенька – Лионелла Пырьева), и парочку на диво сатирических портретов – Федора Павловича (Марк Прудкин) и Смердякова (Валентин Никулин).
Особняком в этом сюжете стоял «брат Алёша» в исполнении Андрея Мягкова, с которым Пырьев просто не понимал, что делать, и которого сделал чем-то вроде князя Мышкина в скуфейке и без припадков.
Зато в неудавшемся в целом сериале Юрия Мороза появился потрясающий Федор Павлович-Сергей Колтаков.
Карамазов-старший у Марка Прудкина в пырьевском фильме был этакой «нечистью болотной», и становилось совершенно непонятно, как от него могли родиться Митя с Иваном, не говоря уж про Алешу. От него только Смердяков родиться-то и мог.
А вот от Карамазова-Колтакова – запросто.
Вот всё, что любил и умел накрутить Достоевский в персонажах вроде Свидригайлова или старшего Карамазова, – всё это Колтаков понял и сыграл. И низость, и страстность, и жадность, и щедрость, и мыслителя, и прохиндея, и червя, и титана – и кто из них первым наверх вырвется – тут уж как повезет.
И борются они все – черви с титанами – в Колтакове-Карамазове с немыслимой силой. Прельститель, соблазнитель, демон, страстотерпец, – всё в нём было. И Алёшу-то любит, и Ивана-то понимает, а вот старшенького, Митю, – альтер эго своё – нет. И ведь не только женщину с ним делит, а даже и выиграть надеется... Кто еще на его месте не соблазнился бы только «на червя» или только «на титана»?...
«Преступление и наказание», паче чаяния, претерпело не слишком много интерпретаций в кино, и наиболее значительной среди них оказалась масштабная экранизация 1969 года, осуществленная Львом Кулиджановым.
С точки зрения кинематографа – отличный фильм, снятый виртуозно, с уникальным подбором исполнителей, с актерскими мини-шедеврами – ролями Мармеладова (Евгений Лебедев), Катерины Ивановны (Майя Булгакова) Порфирия (Иннокентий Смоктуновский), Свидригайлова (Ефим Копелян), с ярким кинодебютом молодого Георгия Тараторкина – редчайшим типом актера-неврастеника в отечественном кино.
И с вечной же драмой всех экранизаций романа Достоевского, когда перекрученный штопором Свидригайлов выпрямляется в фильме до благородного влюбленного и благотворителя, где адово тщеславие Катерины Ивановны, какому едва ли не в пору соперничать с тщеславием Раскольникова (и у обоих обостренное болезнью и нищетой) воспринимается строго как страдание, и забывается об их мучительстве и душегубстве…
И ведь «предупреждал» же Федор Михайлович устами Мити Карамазова: «Слишком много загадок угнетают на земле человека. […] Иной, высший даже сердцем человек и с умом высоким, начинает с идеала Мадонны, а кончает идеалом Содомским. Нет, широк человек, слишком даже широк, я бы сузил. Что уму представляется позором, то сердцу сплошь красотой»...
Вот кинематографисты и «сужают».
«Сердцу – сплошь красотой» представляются экранизаторам нередко такие вещи, о которых у автора читаешь, зажмуриваясь от ужаса…
И самой не дающейся в руки вещью оказались «Бесы».
«Бесы», которые страшны настолько, насколько вообще может быть страшно литературное произведение, где Апокалиптический кошмар обретает реальные человеческие черты и предсказывает в детальном развитии всё безумие последующих времён.
17 экранизаций.
Думаю, я не все еще посчитала.
Среди экранизаторов – выдающиеся классики Годар и Вайда.
И все 17 – провал. И всё – мимо.
Неудача от первой до последней секунды, ибо за всю киноисторию романа обращение к нему всегда было манипуляцией, попыткой использовать текст Достоевского в каких-то своих интересах, руками Достоевского утвердить какие-то свои клише и свои взгляды…
Ну, не для этого писал величайший гений величайшей из литератур…