Заметки панк-редактора

«Лето в Бадене» (режиссер Антон Желнов, сценарист Юрий Сапрыкин)

Стоит сразу обозначить, что это не экранизация — создатели обосновали это несколько раз, подчеркнув невозможность перенести модернистский текст Цыпкина (поток сознания, 11 абзацев, 34 точки) на экран. Несмотря на одноименность, «Лето в Бадене» Желнова-Сапрыкина — эпизод из жизни советского интеллигента образца 1977 года. Срез, как ему и положено, дает представление о чем-то большем. Цветные, в теплом ключе (чуть мыльные как будто, вернее, акварельные) кадры актуальной герою современности перемежаются с контрастно черно-белыми, нарочито условными как театральная постановка, вставками из лета 1867-го.

Картина широкоформатная, что, по словам режиссера, было намеренным ходом, который обычно используется для съемки блокбастеров. У оператора Алишера Хамидходжаева широкая перспектива странным образом работает с крупными и средними планами и условно герметичными пространствами вроде актового зала, дома-музея, купе, советских квартир или ленинградской рюмочной. Во время переходов создается ощущение мира, неотвратимо схлопывающегося к центру — заглядывание то ли в самого себя, то ли в бездну. Фраза о пропасти, на краю которой пошатывается лирический герой, впрочем, прозвучит. Что же происходит?

Конец семидесятых. Доктор наук, руководитель лаборатории, уважаемый специалист Леонид Борисович Цыпкин от директора своего института узнает, что Михаил Леонидович Цыпкин подал заявление на отъезд в США на ПМЖ. Позже семейный ужин оборачивается некрасивой сценой, разочарованный отец, который всю жизнь принуждал себя существовать в строго определенных извне рамках и концентрировал в семье все надежды и чаяния, понимает, что воодушевленный перспективами сын грядущим отъездом устраивает родителям не просто синдром опустевшего гнезда — в реалиях позднего Советского Союза он провоцирует крах и карьеры, и всей жизни, которая и без этого дополнительного удара казалась отцу чужой и не самой счастливой. Известный в научных кругах медик, сотрудник Института полиомиелита и вирусных энцефалитов и опытный патологоанатом пишет в стол малую прозу и увлекается фотографированием мест Достоевского, отказывая самому себе в признании, что от творца в нем куда больше, чем от ученого. Пятьдесят лет самообмана. Пузырь в пузыре застойной эпохи.

Сорвавшись после скандала в Ленинград, Цыпкин едет в поезде и читает дневник жены писателя. В монохромных врезках он представляет себе сцены будущего романа, который, как мы знаем, начнет писать чуть позже. Что в них? Молодожены Анна и Федор Достоевские едут в Баден, оттягивая неизбежное общение с кредиторами мужа. Нервные и влюбленные, они еще не знают, что Федя вступает в острую фазу лудомании, а как человек в целом и муж в частности гений и без того не подарок, чего скрывать. Впрочем, двадцатилетняя Аня только с виду растерянная и восторженная глупышка, в 2026-м уже известно, чем закончилась история этого многотрудного брака. Но пока приступы гнева, скандалы, унижение и дивный (неузнаваемый, по-моему) Геннадий Смирнов «с фразистыми ляжками» в роли Тургенева.

В видеоряде и эмоциональном фоне есть неуловимое ощущение переклички со старым кино — что-то из Данелии и Муратовой, вполне прозрачная аллюзия на «Отпуск в сентябре» с Олегом Далем; неназываемые смелые книги, «модная экранизация Чехова» и монолог Калягина-Платонова, опубликовавшийся на западе молодой писатель, дурацкие шапки и женские брови ниточкой, подписные издания на полках, стеклянная сахарница, эмалированная посуда и вечное «мест нет» как куски культурного кода, который с годами все больше ребус. Легко считываются и четкие параллели даже не в образах Цыпкина-Достоевского, сыгранных Филиппом Янковским (чуть дерганным, как будто постоянно заталкивающим себя внутрь и прорывающимся в жестах и гуляющем уголке перекошенной и одновременно интеллигентски мягкой линии рта), а в отношениях Федя-Аня и Леонид-Наташа.

По дороге со спецпоказа отстраненно думала о попадании в собирательный на самом деле образ: многих из нас растили экономные в движениях, сутулые (не от постоянного ли втягивания головы в плечи) начитанные люди в бадлонах под плохо сидящими пиджаками — переученные холерики, держащие на письменных столах и за стеклом в финских горках портреты любимых писателей вперемешку с фотографиями детей и супругов, контролирующие слова и мысли, умирающие от сердечных приступов в возрасте, в котором Наполеона уже сослали.

Кино, как и литература, спекулирует на эмоциональном опыте зрителя — каждый берет ровно столько, сколько способен унести. Кино, как и литература, лотерейный билет. Зритель, соскребая монеткой насмотренности скретч-слой, обнаруживает под ним разное: исторические тождества и аллегории, ностальгию без сиропности, оммаж родителям, трагедию творца и склонность прибегать к вечным ценностям, сидя в глазу хаоса. Что унесут другие, не знаю. Я свой длящийся диалог с сюжетом получила. Хорошие сапоги, в общем. Надо брать.

Уильям Максвелл «Пока, до завтра» (Альпина.Проза, пер. Иры Филипповой)

Точка входа в эту историю и правда могла бы зачинать классический детектив: пастораль, мирное утро, выстрел, отрезанное у жертвы ухо, общее смятение, а дальше не аберрации памяти, характерные для криминальных сюжетов (хотя и они тоже), но домысливание как искупление. Рассказчик, уже очень пожилой человек, возвращается к событиям бог знает какой давности. И все, что не вспоминает, он намеренно пересоздает, заполняя лакуны на свое усмотрение. Собственно, никакой интриги: один убит, второй покончил с собой, мотивы раскроются на 46-й странице. Они нужны для сюжета, но не как ядро. Причина, побудившая рассказчика вернуться к событиям полувековой давности — его прервавшаяся дружба с сыном убийцы и один незавершенный эпизод. Мозг, как мы знаем, не терпит незавершенности:

Едва ли я хранил бы более пятидесяти лет воспоминание об убийстве фермера-арендатора, которого в глаза не видел, если бы 1) не был знаком с сыном убийцы и 2) вскоре после случившегося не совершил поступка, за который впоследствии мне будет стыдно. Эти мемуары — если их можно так назвать — движение по кругу, тщетная попытка загладить вину.

Мать рассказчика умирает во время эпидемии испанки. В собственной семье он не отрезанный ломоть, но отчужденный элемент, и родственники его даже не сказать что дурные люди — мы на территории Максвелла, а не Диккенса или Бронте, — им просто не хватает душевной теплоты, многое ушло на проживание горя и воспитание младшего брата, родившегося за пару дней до смерти матери, да и кто тогда особо заморачивался на эмпатию. Наш безымянный лирический герой целыми днями предоставлен сам себе и знакомится с Клитусом Смитом в скелете недостроенного дома, куда они приходят лазать по балкам, с которых так легко навернуться и сломать себе шею. У Клитуса тоже все сложно: семья полная, но бедная, родители сосредоточены на выживании, от отца еще и прилететь может — не они такие, жизнь такая. Оба мальчика считывают взрослых лучше, чем самих себя. Или, может быть, рассказчику так кажется? Потому что та самая вина это несколько мгновений в коридоре чикагской школы, где он встретит Клитуса, но не сделает ни единой попытки сближения. Дальше только годы мучительной рефлексии.

Максвелл доверяет рассказчику сольную партию, виртуозно решая сразу несколько задач: две версии связки «Каин-Авель» — внешняя (убитый Ллойд Уилсон и его невозможные во всех смыслах отношения с женой Клэренса Смита, убийцы) и внутренняя (сам рассказчик и Клитус Смит, оказавшийся в зоне умолчания вообще для всех, в том числе для единственного друга. Это ли не лишение жизни в духовном ее разумении); роман воспитания (где протагонист сам себе полоса препятствий); история взросления в первой половине ХХ века с обязательным набором исторических маркеров и социальных срезов; отказ от упрощенной морали и болезненно изящная психологическая реконструкция — попытка не переписать, а дописать фрагменты чужой жизни, чтобы заполнить их собственным смыслом, хоть немного облегчающим боль.  

Память по автору — процесс не архивации, а непрерывного редактирования, что не удивительно. Уильям Максвелл во многом знаменит тем, что он великий редактор — почти сорок лет в «Нью-Йоркере», работал с Набоковым, Апдайком, Чивером, Сэлинджером, да много с кем. Но он, кроме прочего, романист и эссеист, просто русскоязычному читателю до поры не самый известный. Надеемся эту ситуацию подправить.

А еще, вспоминая о Максвелле, думаю об эпитафии на его могиле — The Work is the Message. Вот уж воистину.

...Да. Лучше поклонятся данности
с убогими её мерилами,
которые потом до крайности,
послужат для тебя перилами
(хотя и не особо чистыми),
удерживающими в равновесии
твои хромающие истины
на этой выщербленной лестнице.

— хотела сначала это эпиграфом для колонки взять, но обошлась в тексте другой мощной цитатой Джозефа О'Киса.

Кажется, я обещала одиночество как спасение и по писательской давней привычке слукавила, хотя и не обещала, что книги вообще несут исцеление. Утешение — пожалуй, да. Само по себе чтение — акт парадоксальный: ты берешь в руки прямоугольный предмет, открываешь или включаешь его и почти сразу проваливаешься в диалог с реальностью, с которой остаешься наедине до конца истории. Но одинок ли ты во время этого путешествия?

Некоторое время назад написала для медиа Смысловой о чтении как о самом густонаселенном одиночестве. Список упомянутых классиков и современников по ссылке.

UPD по двум многочисленным просьбам уточняю плейлист упомянутого (это не считая Кржижановского, Торо и пр)

Александр Дэшли, Даша Сиротинская «Теорема тишины» (Издательство Ивана Лимбаха)
Алла Горбунова «Нет никакой Москвы» (Individuum)
Алина Моисеева «Балконы: почему они у нас такие» (Издательская программа GARAGE)
Василий Голованов «Остров, или Оправдание бессмысленных путешествий» (Альпина.Проза)
Антон Секисов «Комната Вагинова» (Яндекс Книги х Альпина.Проза)
Лена Буркова «Так громко, так тихо» (Лайвбук)
Дмитрий Данилов «Саша, привет» (РЕШ)
Бенхамин Лабатут «Когда мы перестали понимать мир» (Ad Marginem)
Сьон «КоДекс 1962» («Нордбук», Городец)
Егор Зернов «Овидий-роман» (НЛО)