20 ноября 1945 года в Нюрнберге начался суд над главными военными преступниками нацистской Германии (которых удалось схватить). Проблема возникла ещё до первого заседания. Судьи и обвинители представляли СССР, США, Великобританию и Францию. Подсудимые говорили по-немецки. Обычный способ перевода, когда выступающий произносит фразу, а затем ждёт, пока её переведут на остальные языки, растянул бы процесс на долгие годы. Выход предложил американский военный переводчик Леон Достер. Он решил использовать синхронный перевод: человек слушает речь на одном языке и практически одновременно произносит её на другом. Подобные технологии уже испытывали раньше, но ещё никогда их не применяли в столь сложном судебном процессе. Компания IBM бесплатно предоставила специальную аппаратуру. По всему залу установили наушники, а участники получили возможность выбирать один из пяти каналов: оригинальную речь, русский, английский, французский или немецкий перевод. Переводчиков разместили в четырёх кабинах, прозванных "аквариумами". Название было совершенно точным: невысокие стеклянные перегородки, открытый верх, теснота и постоянный шум. Никакой звукоизоляции. В каждой кабине сидели трое специалистов, которым приходилось передавать друг другу единственный микрофон в зависимости от того, на каком языке начинал говорить очередной участник. Перед главным переводчиком находились две кнопки, включавшие жёлтую и красную лампочки. Жёлтая означала: говорите медленнее, переводчики не успевают. Красная требовала остановить выступление из-за серьёзной проблемы — например, если переводчик закашлялся или отказала аппаратура. Оптимальная скорость речи составляла всего около 60 слов в минуту. Для привыкших произносить длинные речи адвокатов это было настоящим испытанием. По воспоминаниям участников, председателю суда Джеффри Лоуренсу иногда приходилось лично одёргивать слишком велеречивых выступающих. Особенно непросто пришлось советским переводчикам. Их собирали буквально в последний момент. В ноябре 1945 года в Нюрнберг срочно отправили первую группу специалистов, но вскоре стало ясно, что людей катастрофически не хватает. Татьяна Ступникова, работавшая переводчицей в Советской военной администрации в Германии, вспоминала невероятный случай. В январе 1946 года её неожиданно вызвал к себе генерал Иван Серов и сообщил, что она способна выполнять синхронный перевод. Девушка промолчала, поскольку вообще не представляла, что это такое. Её отправили в Нюрнберг. Генерал обещал, что командировка продлится месяц. Домой Ступникова вернулась только в январе 1947 года. Не легче пришлось Евгению Гофману, который с февраля 1946 года возглавлял группу советских переводчиков. По его воспоминаниям, после короткой проверки его уже на следующий день отправили на процесс. Первым ему достался немецкий адвокат, защищавший гросс-адмирала Эриха Редера. Тот начал произносить длинные юридические рассуждения с такими сложными оборотами, что Гофман едва успевал находить смысл. После смены, признавался он, голова была как в тумане. Система работала по строгому графику. Всего было три команды по двенадцать человек. Одна переводила в зале, вторая слушала заседание из соседней комнаты № 606, готовая немедленно прийти на помощь, третья отдыхала или занималась документами. Каждые 85 минут команды менялись. Переводчикам приходилось спокойно и точно передавать показания людей, причастных к жутким преступлениям. Татьяна Ступникова вспоминала, как министр вооружений Альберт Шпеер признавал, что знал о насильственном угоне рабочих в Германию, но хотел получать их ещё больше. Переводчице стоило огромных усилий не изменить смысл его слов от возмущения. Однажды во время допроса нацистский руководитель Фрица Заукеля начал громко доказывать свою невиновность. Советские переводчики так увлеклись передачей эмоционального спора, что сами вскочили со стульев и принялись кричать друг на друга по-русски. Один повторял обвинения прокурора, второй — оправдания Заукеля. Причём первый так сильно схватил коллегу за руку, что та едва не расплакалась от боли. Весь зал обернулся к стеклянной кабине. Председателю суда пришлось объявить перерыв. Были и более опасные ошибки. Некоторые переводчики пытались смягчать неприличные или жестокие выражения в показаниях свидетелей. Однажды рассказ об условиях содержания заключённых в лагере оказался искажён настолько, что руководству пришлось заменить переводчицу. Особенно сложно было передавать привычное немецкое «Ja». Подсудимые нередко начинали им ответ, просто выигрывая время для размышления. Но буквальный перевод "да" мог создать впечатление, что человек уже признал обвинение. За время Нюрнбергского процесса прошло 403 открытых заседания, были изучены тысячи документов, заслушаны свидетели и вынесен исторический приговор главным нацистским преступникам. В Нюрнберге синхронный перевод окончательно доказал свою пригодность для международных судебных заседаний. Впоследствии эту практику переняла Организация Объединённых Наций. Истфак⚜️
Истфак
О событиях, которые имели место вчера, год, 100 или 1000 лет назад — не важно! Важно, что человечество помнит об этом спустя вечность.
Связь: @gordimaggio
Поддержать автора: https://bit.ly/49Uj8Xn
Статистика обновлена 21.11.2026 в 18:47 · 4 просмотра страницы · Хотите больше просмотров?
Динамика за 30 дней
Истории пока нет. График появится после следующих обновлений статистики.
Рекламные публикации
Последние публикации
Все посты канала →20 ноября 1945 года в Нюрнберге начался суд над главными военными преступниками нацистской Германии (которых удалось схватить). Проблема возникла ещё до первого заседания. Судьи и обвинители представляли СССР, США, Великобританию и Францию. Подсудимые говорили по-немецки. Обычный способ перевода, когда выступающий произносит фразу, а затем ждёт, пока её переведут на остальные языки, растянул бы процесс на долгие годы. Выход предложил американский военный переводчик Леон Достер. Он решил использовать синхронный перевод: человек слушает речь на одном языке и практически одновременно произносит её на другом. Подобные технологии уже испытывали раньше, но ещё никогда их не применяли в столь сложном судебном процессе. Компания IBM бесплатно предоставила специальную аппаратуру. По всему залу установили наушники, а участники получили возможность выбирать один из пяти каналов: оригинальную речь, русский, английский, французский или немецкий перевод. Переводчиков разместили в четырёх кабинах, прозванных "аквариумами". Название было совершенно точным: невысокие стеклянные перегородки, открытый верх, теснота и постоянный шум. Никакой звукоизоляции. В каждой кабине сидели трое специалистов, которым приходилось передавать друг другу единственный микрофон в зависимости от того, на каком языке начинал говорить очередной участник. Перед главным переводчиком находились две кнопки, включавшие жёлтую и красную лампочки. Жёлтая означала: говорите медленнее, переводчики не успевают. Красная требовала остановить выступление из-за серьёзной проблемы — например, если переводчик закашлялся или отказала аппаратура. Оптимальная скорость речи составляла всего около 60 слов в минуту. Для привыкших произносить длинные речи адвокатов это было настоящим испытанием. По воспоминаниям участников, председателю суда Джеффри Лоуренсу иногда приходилось лично одёргивать слишком велеречивых выступающих. Особенно непросто пришлось советским переводчикам. Их собирали буквально в последний момент. В ноябре 1945 года в Нюрнберг срочно отправили первую группу специалистов, но вскоре стало ясно, что людей катастрофически не хватает. Татьяна Ступникова, работавшая переводчицей в Советской военной администрации в Германии, вспоминала невероятный случай. В январе 1946 года её неожиданно вызвал к себе генерал Иван Серов и сообщил, что она способна выполнять синхронный перевод. Девушка промолчала, поскольку вообще не представляла, что это такое. Её отправили в Нюрнберг. Генерал обещал, что командировка продлится месяц. Домой Ступникова вернулась только в январе 1947 года. Не легче пришлось Евгению Гофману, который с февраля 1946 года возглавлял группу советских переводчиков. По его воспоминаниям, после короткой проверки его уже на следующий день отправили на процесс. Первым ему достался немецкий адвокат, защищавший гросс-адмирала Эриха Редера. Тот начал произносить длинные юридические рассуждения с такими сложными оборотами, что Гофман едва успевал находить смысл. После смены, признавался он, голова была как в тумане. Система работала по строгому графику. Всего было три команды по двенадцать человек. Одна переводила в зале, вторая слушала заседание из соседней комнаты № 606, готовая немедленно прийти на помощь, третья отдыхала или занималась документами. Каждые 85 минут команды менялись. Переводчикам приходилось спокойно и точно передавать показания людей, причастных к жутким преступлениям. Татьяна Ступникова вспоминала, как министр вооружений Альберт Шпеер признавал, что знал о насильственном угоне рабочих в Германию, но хотел получать их ещё больше. Переводчице стоило огромных усилий не изменить смысл его слов от возмущения. Однажды во время допроса нацистский руководитель Фрица Заукеля начал громко доказывать свою невиновность. Советские переводчики так увлеклись передачей эмоционального спора, что сами вскочили со стульев и принялись кричать друг на друга по-русски. Один повторял обвинения прокурора, второй — оправдания Заукеля. Причём первый так сильно схватил коллегу за руку, что та едва не расплакалась от боли. Весь зал обернулся к стеклянной кабине. Председателю суда пришлось объявить перерыв. Были и более опасные ошибки. Некоторые переводчики пытались смягчать неприличные или жестокие выражения в показаниях свидетелей. Однажды рассказ об условиях содержания заключённых в лагере оказался искажён настолько, что руководству пришлось заменить переводчицу. Особенно сложно было передавать привычное немецкое «Ja». Подсудимые нередко начинали им ответ, просто выигрывая время для размышления. Но буквальный перевод "да" мог создать впечатление, что человек уже признал обвинение. За время Нюрнбергского процесса прошло 403 открытых заседания, были изучены тысячи документов, заслушаны свидетели и вынесен исторический приговор главным нацистским преступникам. В Нюрнберге синхронный перевод окончательно доказал свою пригодность для международных судебных заседаний. Впоследствии эту практику переняла Организация Объединённых Наций. Истфак⚜️
🔥 Здоровый сон немецкого штаба и начало разгрома под Сталинградом
19 ноября 1942 года началась одна из важнейших операций Великой Отечественной войны — "Уран". Красная Армия перешла в контрнаступление под Сталинградом. Ночь на 19 ноября выдалась отвратительной. Сильный снегопад, ледяной ветер, густой туман. Видимость местами составляла считаные десятки метров. Для советского командования это создавало огромную проблему: по плану наступление должны были поддерживать крупные силы авиации, но поднять самолёты в воздух оказалось практически невозможно. Командующий Юго-Западным фронтом генерал Николай Ватутин оказался перед тяжёлым выбором. Отложить тщательно подготовленную операцию или начать её без поддержки с воздуха? Воспоминания командующего артиллерией фронта Михаила Дмитриева сохранили любопытный разговор. Увидев генерала на командном пункте, Ватутин спросил, что теперь делать. Дмитриев ответил, что отсутствие авиации, конечно, плохо, зато и немецкие самолёты не смогут действовать. А советская артиллерия свою задачу выполнит. Ватутин подумал и приказал начинать наступление. Причём артиллеристы подготовились на совесть. В ночь на 18 ноября разведка 5-й танковой армии обнаружила, что настоящая передовая линия противника находится на два-три километра южнее, чем предполагалось. Пришлось буквально за сутки уточнять цели и переставлять часть орудий. Иначе мощнейший артиллерийский удар мог прийтись по пустым позициям. А теперь перенесёмся в немецкий штаб 6-й армии, расположенный в станице Голубинской. Там ранним утром 19 ноября раздался телефонный звонок. Звонил лейтенант Герхард Шток, офицер связи при румынском корпусе. Между прочим, человек необычный: в мирной жизни он был знаменитым спортсменом, олимпийским чемпионом Берлина 1936 года по метанию копья. Шток передал тревожную информацию: по словам пленного советского офицера, русские готовят большое наступление, которое должно начаться этим утром. Сообщение занесли в журнал боевых действий. И что же сделали немцы — ничего! Дело в том, что начальник штаба 6-й армии генерал Артур Шмидт крайне не любил, когда его тревожили из-за ложных сообщений. А предупреждения от румынских союзников поступали уже не раз. Дежурный решил генерала не будить. Тем более названное время начала атаки уже прошло, а вокруг стояла тишина. Тем временем советские сапёры в белых маскировочных халатах всю ночь снимали мины перед собственными позициями, освобождая проходы для наступающих войск. А тысячи орудий и миномётов ждали команды. В 7:20 артиллеристы получили условный сигнал "Сирена". Через десять минут заговорили пушки, гаубицы, миномёты и знаменитые "Катюши". На основных участках северного удара было сосредоточено около 3500 орудий и тяжёлых миномётов. В течение 80 минут советская артиллерия обрушивала огонь на вражескую оборону. При почти нулевой видимости корректировать стрельбу было чрезвычайно трудно, но благодаря заранее разведанным целям артиллеристы смогли нанести мощный удар по укреплениям, узлам связи и огневым точкам противника. В немецкий штаб снова позвонил Шток. На этот раз он сообщил, что началась массированная артиллерийская подготовка и румынские части вряд ли смогут выдержать удар. Тут уж генерала Шмидта всё-таки разбудили. Правда, малость поздновато. В 8:50 после артподготовки в наступление пошли советские пехотинцы и танкисты. Важно понимать, что успех не достался им легко. Румынские части местами сопротивлялись упорно, сохранившиеся огневые точки мешали продвижению. В первые часы отдельным советским дивизиям удалось пройти всего несколько километров. Но командование Красной Армии действовало решительно. Для развития наступления в бой вводили танковые корпуса. Они прорвали оборону на ключевых участках, вышли на оперативный простор и начали стремительно двигаться в тыл немецкой группировки. К вечеру 19 ноября войска Юго-Западного фронта на наиболее успешных направлениях продвинулись на 20–35 километров. На следующий день удар с юга нанесли войска Сталинградского фронта генерала Андрея Ерёменко. 23 ноября советские подвижные соединения встретились в районе Калача-на-Дону и посёлка Советский. Кольцо вокруг немецкой группировки замкнулось. В окружении оказалась 6-я армия Фридриха Паулюса и часть других немецких соединений. Впереди ещё были тяжелейшие бои, исход борьбы за Сталинград становился очевидным. Именно в честь артиллерийского наступления 19 ноября 1942 года в СССР учредили День артиллерии. Решение приняли в октябре 1944-го. Позднее праздник получил современное название — День ракетных войск и артиллерии. Истфак⚜️
18 ноября 1962 года в Советском Союзе вышел очередной номер литературного журнала "Новый мир". Среди привычных произведений известных авторов в нем появилась небольшая повесть никому не известного Александра Солженицына — "Один день Ивана Денисовича". Её публикация стала одним из самых заметных литературных событий эпохи оттепели. В 1959 году Александр Солженицын преподавал физику и астрономию в Рязани. После нескольких лет заключения и ссылки он вернулся к обычной жизни, однако продолжал писать. Именно тогда за сорок дней появилась повесть об одном дне заключённого Ивана Шухова. Первоначальное название было куда менее литературным — "Щ-854. Один день одного зэка". Щ-854 — лагерный номер главного героя. Рукопись выглядела необычно. Солженицын печатал её на машинке с двух сторон листов, практически без полей и с минимальными интервалами между строками. Такой компактный текст было легче спрятать. Поскольку автор неилюзорно опасался, что его за такую литературу могут отправить обратно во вселенную Ивана Денисовича, фамилия на машинописном экземпляре отсутствовала. В ноябре 1961 года через знакомых Солженицына рукопись попала в редакцию "Нового мира" к Анне Берзер. Чтобы скрыть имя автора, на обложке появилось обозначение "А. Рязанский" — по городу, где он жил. Берзер прочитала текст и была настолько впечатлена, что решила обязательно показать его главному редактору Александру Твардовскому. Он забрал рукопись домой. По воспоминаниям современников, уже на следующее утро главред требовал немедленно готовить произведение к публикации. Однако редактор прекрасно понимал, что одного его желания недостаточно. Повесть о заключённом исправительно-трудового лагеря требовала согласований, которые выходили далеко за пределы кабинета главреда. Твардовский попросил прочитать рукопись нескольких крупнейших советских писателей — Корнея Чуковского, Самуила Маршака, Константина Паустовского и других. Их положительные отзывы должны были помочь убедить руководство страны в художественной значимости произведения. Тогда же рассказ переименовали в "Один день Ивана Денисовича", а для большей литературной весомости решили публиковать именно как повесть. Наконец Твардовский решил, что поддержки собрано достаточно и отправил Никите Сергеевичу Хрущёву личное письмо вместе с рукописью через его помощника Владимира Лебедева. По воспоминаниям самого Солженицына (как он запомнил этот момент — не уточняется), Лебедев читал текст Хрущёву вслух на даче в Пицунде. Первый секретарь ЦК настолько заинтересовался произведением, что в какой-то момент пригласил Анастаса Микояна послушать вместе. 12 октября 1962 года Президиум ЦК КПСС разрешил публикацию. Решение приняли буквально за несколько дней до начала Карибского кризиса, когда внимание советского руководства переключилось на опаснейшее международное противостояние. В ноябре 11-й номер "Нового мира" вышел тиражом 96 900 экземпляров. Спрос оказался невероятным, и вскоре пришлось допечатать ещё 25 тысяч. Читатели буквально охотились за журналом, передавали его из рук в руки и перепечатывали произведение на машинках. 19 ноября около двух тысяч экземпляров журнала доставили прямо в Большой Кремлёвский дворец, где проходил пленум ЦК КПСС. Неожиданно обнаружилось, что далеко не все разделяют восторг Твардовского и Хрущева. Некоторые считали, что отдельные эпизоды произведения следовало смягчить или вовсе убрать. 23 ноября Хрущёв выступил на закрытом заседании пленума и лично объяснял, почему поддержал публикацию. Он рассказал, что Твардовский прислал ему рукопись, которую он затем дал прочитать соратникам. От товарищей поступило предложение убрать неудобные места, особенно связанные с поведением лагерной администрации. Хрущёв возразил: если убрать такие подробности, что вообще останется от произведения? Эта речь Хрущева не вошла в опубликованный стенографический отчёт пленума. Там осталось лишь краткое упоминание о заключительном выступлении Хрущёва. Подробности разговора сохранились в архивной стенограмме, фрагменты которой историк Леонид Максименков опубликовал только в 2012 году. После выхода повести Солженицына завалили письмами. Многие бывшие заключённые рассказывали ему собственные истории, присылали воспоминания и просили продолжать писать. Позднее автор признавал, что именно благодаря этим свидетельствам смог собрать огромный материал для будущего "Архипелага ГУЛАГа". Истфак⚜️