Расцветы Красоты

Когда мы отправляемся в плавание по гомеровским водам, звучат странные слова, прекрасные, как забытые цветы: слава, отвага, мужество, неистовство, судьба, сила и честь. Они ещё не запрещены агентами менеджериального новояза. Но это лишь вопрос времени.

«Наше спасение в наших руках, а не в слабости духа!» — говорит Гомер устами одного из своих воинов («Илиада», XV, 741).

На какое место могут претендовать эти неуместные понятия в нашем обществе индивидуального благополучия и коллективной безопасности? Неужели они навсегда заброшены на далёкий чердак?

«Древние языки — мёртвые языки», — часто приходится слышать. А как насчёт этих старых слов?

(Sylvain Tesson. Un été avec Homère)

Иллюстрация: Eberhard und Elfriede Binder. Die Sage vom Untergang Trojas und von den Irrfahrten des Odysseus, 1968

КАРАДАГ

Где киммерийские царили земледельцы,
Где солнце мешкает на рыжих склонах гор
И где прельщается развалинами взор,
Как будто древние не вымерли умельцы,

Там расселяются теперь домовладельцы,
Сдающие внаём рокочущий простор,
И резче всяких букв свидетельствует сор:
Здесь люди – не жильцы, здесь жители – пришельцы;

Над морем вкрадчивым ребристый Карадаг,
Навеки в сумерках очерчен лавой ржавой,
И в скользких трещинах опасен каждый шаг.

Крым всё ещё грозит внезапною расправой
Тому, кто привлечён твердынею лукавой
И на развалинах затеплил свой очаг.

(Владимир Микушевич)

Иллюстрация: Сергей Свиридов. Берег у Кара-Дага, Крым, 2021

Наткнулся на статью Али Мухаммада Ризви 2002 года с громоздким названием «От “смерти Бога” к “смерти человека”: к новой генеалогии западной цивилизации». Статья непростая, так что попробую пересказать основную мысль своими словами.

Gott ist tot («Бог мёртв») — известная фраза Ницше. Это не столько метафизическое утверждение, сколько констатация: Бог перестал быть основой, на которой держатся представления западного человека об истине и морали. «Смерть человека» — это уже Мишель наш Фуко. В конце «Слов и вещей» он пишет, что человек — изобретение недавнее и, возможно, близкое к своему концу. Речь не о людях как таковых, а о «человеке» как идее: о существе, которое само является источником истины и смысла.
Ризви связывает эти две «смерти» через Канта.

До Канта мир мыслился как уже упорядоченный — Богом, природой, космосом. Задача человека была в том, чтобы этот порядок распознать и описать. Смысл в мир вкладывал не он.
Кант это меняет. Просвещение для него — «выход человека из состояния своего несовершеннолетия», то есть отказ принимать чей-либо авторитет, если его нельзя проверить разумом. Ничто «данное» — ни традиция, ни природа, ни откровение — больше не вправе предписывать человеку, как думать и как жить. Разум сам устанавливает себе законы. То есть, Бог из познания и этики фактически выведен. Поэтому, согласно Ризви, Бога «убил» не Ницше, а Кант. Ницше лишь объявил о том, что уже случилось.

Но место это пустым не осталось. Его занял сам человек. Существу конечному, смертному и ограниченному приписали то, что раньше принадлежало Богу: суверенность, безграничную свободу, право решать, что истинно и что благо.
Отсюда и главный вывод. Если «человек» в этом смысле — отражение Бога, то после смерти Бога он долго не протянет. Поэтому, по словам Фуко, Ницше возвещает не столько смерть Бога, сколько конец его убийцы.

Здесь интересно сравнить, как о месте человека в мироздании пишет ар-Рагиб, которого мы переводим. У него человек стоит очень высоко: он создан для наместничества Аллаха на земле, и наместником его делает именно разум. Но наместничество, по словам ар-Рагиба, — это «следование примеру Творца… в меру человеческих сил». Наместник занимает своё место не по собственному праву, и годен для наместничествалишь тот, кто очистил душу. Да и разум у ар-Рагиба не законодатель, а скорее врачеватель: он указывает больному на верное, а принять или нет — решать уже больному.

Сам Ризви делает жёсткий вывод: стремление к абсолютной свободе — это, по сути, стремление стать Богом. Отсюда вопрос к нам самим: не живём ли и мы по той же модерной схеме — на словах наместники, на деле суверены?