Лит. кондитерская Вэл Щербак

В мире детства есть такой период, когда ребенок начинает очеловечивать любимую игрушку. Он разговаривает с ней, делится новостями, воспитывает ее, утешает. Такая игрушка называется переходным объектом: с ее помощью ребенок учится справляться с одиночеством. Он помещает свои чувства и переживания в плюшевого медведя и так — на небольшом удалении — старается совладать со сложностями, которые мы, взрослые, называем беззаботным детством. Но я не о романтизации детства хочу сказать (пока соседи над головой истово буравят стену, чтоб им повылазило), а о том, как сильно общение с нейросетями напоминает мне отношения ребенка с игрушкой. Только в жанре хоррора.

Многие люди очеловечивают языковую модель, не понимая, что в ней столько же жизни, сколько в плюшевом медведе. Они обращаются к робочатам затем, чтобы попросить совета или ощутить поддержку, и по сути занимаются ровно тем же, чем когда-то занимались с игрушкой: наделяют робота своими чертами и пытаются справиться с личными трудностями.

Однако медведь-то ребенку не отвечает. И ребенок, нуждающийся в диалоге, в конце концов оставляет игрушку, выходит из детской и идет искать настоящих товарищей. А модель отвечает. В любое время она на связи с набором подбадривающих (модель так настроена — поддакивать) фраз. Фраз незатейливых, но это лучше безысходной тоски одиночества. Или нет?

Исследования показывают, что от «общения» с роботом состояние одиночества лишь усиливается. Взрослый человек, раскачанный свалившимися на него проблемами, эмоционально отпрыгивает в детство и ищет новый переходный объект, но находит постоянный. Если в детстве задушевные беседы с игрушкой — часть развития психики, то во взрослой жизни — это путь к деградации.

Нам свойственно видеть в другом самого себя. Но настоящие отношения могут складываться только тогда, когда мы, справившись с разочарованием, обнаруживаем другого в его непохожести и всё же остаемся с ним. Нынешние люди так сильно боятся встретиться с разочарованием, так гневно реагируют на любые различия между собой и другими, что предпочитают замыкаться в себе. Это одиночество провоцирует неуемное потребление — и материальное, и информационное, и, что представляется мне гораздо более тяжелым, — круглосуточное общение с чатом как с чем-то живым, что безвозвратно уводит от людей. Ведь общение — это навык; он подлежит распаду, если не используется.

Общение с другими людьми (разумеется, я не имею в виду всех подряд — на то есть семья, учителя, наставники, друзья, коллеги, добрые соседи и проч.) обогащает человека, успокаивает, делает его увереннее в себе. Короче, наполняет жизнь светом и смыслом. Перетирание случившегося с чатом, у которого нет ни личности, ни понимания происходящего, а только база данных (человеческая же личность шире любой базы!), ведет к ухудшению душевного состояния.

То, что в связи с развитием нейросетей стали называть революционным прогрессом всего человечества, во многом прогресс сверхбогатых людей в овладении уже не столько нашим вниманием, сколько нашей способностью привязываться, доверять и, наконец, любить. Это, по-моему, настоявшаяся жуть.

В общем, быть независимым от технологий такого рода — огромное облегчение. Правда, чтобы не зависеть от поддакивания чата-жпт, придется признать свою зависимость от людей и пойти к ним — сложным, лёгким, добрым и не очень, уставшим и заводным, умным и не очень, трогательным и циничным, словом — разным. И пойти к ним тоже разным собой:)

В литературоведении есть понятие хронотопа — места и времени, где происходит действие, где обитают персонажи. А поскольку литература — это художественно обжитая жизнь, то и хронотоп — понятие вполне себя прикладное, потому что мы, люди, мыслим свою жизнь пространством и временем. Но если ход времени нам не подвластен, то пространство в каком-то смысле подчинено нашей воле: мы можем менять места или преобразовывать уже существующие.

Ребенок рождается и начинает обитать во внешнем пространстве. Пространство — сначала родильного дома (!), а потом уже и семейное — укореняется настолько глубоко, что человек всю свою дальнейшую судьбу творит вокруг идеи дома — места покоя, целостности, совместности, принятия. Однако для понимания этой идеи нам требуется противоположная. А что такое антидом? Пожалуй, чужбина. Чужбина связана с одиночеством, лишениями, отвержением, потерей.

И вот мы всю свою жизнь слагаем вокруг двух этих топосов — места, где мы дома, и места, где мы чувствуем себя чужими, где нам не по себе, оттуда хочется убежать — куда? — домой. (Вот почему все дороги ведут к храму: храм — дом божий.)

Пространство дома — самое важное для человека пространство, но оно — и литературные тексты прекрасно это знают — не обязательно является домом как таковым, то есть привычным зданием или убежищем иного архитектурного рода. Дом-топос может быть внутри человека или являться человеком. Он может быть помещен в пространство перехода, допустим, дороги, и кочевые народы тому пример: их дом, скорее, отождествлен с природой или географией.

Дом может быть мной, и в какой-то степени каждый из нас — улитка, в любой момент готовая утянуть голову в раковину маленького я-домика. Так мы ныряем в воспоминания, грёзы, мечты или даже помешательства. Я вот ухожу в текст, и поэтому литература для меня дом родной.

Пространство, как писал Бродский (я немного перевру Иосифа Александровича для смысла), — это люди. И тут я вспоминаю, почему вообще села писать этот текст: я хотела поговорить о моей обучающей гештальт-терапии группе, но не как о месте образовательного процесса, а как об особом безопасном пространстве встречи собственных чувств с чувствами другого. Кстати, так тоже можно описать дом, ибо там спокойно оттого, что можно быть собой без осуждения. А не потому что у дома есть двери на замке.

Вот так воспоминания о доме-группе сплелись с философией и литературоведением и стали этим текстом.

Все очень богатые и по-настоящему (то есть не инстаграмно) успешные люди, с которыми я общалась, внешне имеют общие черты. Я уместила бы их вокруг семантического ядра «чистый» — подтянутая фигура, опрятная одежда, ясный взгляд. Они доброжелательны, спокойны, просты. Благодаря этому вокруг них собираются единомышленники, без которых немыслимы грандиозные достижения. К ним тянутся, их уважают. В них нет барственности, свойственной нажившим состояние нечестно.

В отличие от заклинателя рилсов, чьи обязательства сродни обязательствам привокзальной бабушки, клятвенно заверяющей вас в свежести беляшей, по-настоящему успешные люди ценят слово. Они внятно разговаривают, их речь не суетлива, а убедительно сдержанна. Большие свершения основаны на большом доверии, которого не купишь на ярмарке соцсетей — громким выкриком для безликой текучей толпы.

Наверное, поэтому всё, чем я занимаюсь, переплетено со словом, является словом — литература, уроки по речи, психотерапия.

Но своей главной способностью я считаю умение слышать слова и понимать, что за ними скрывается — сердце или пустота.