«Ген Дракона» — единственная книга на Литрес, которую я купила и читаю с удовольствием. Большая редкость. Хорошими книгами нужно всегда делиться, что я и делаю.
Писатели, знаете, очень взыскательные читатели)) Пока одна часть тебя пытается увлечься, другая уже ощупывает стены: здесь картон, здесь свежая краска, за этой дверью автор ещё ничего не построил.
А здесь появилось ощущение чего-то предвечного и погребённого, продолжающего жить под толщей привычных слов. Это как жвр в глубине камня: прикладываешь ладонь, ещё ничего не понимаешь, а убрать её уже трудно.
Я читаю эту историю прежде всего как возвращение человека к той части себя, о существовании которой ему забыли сообщить.
И думаю о том, как вообще можно забыть собственную природу.
Можно, ещё как можно.
Наверное, для этого достаточно с самого начала объяснять тебе, кто ты. Объяснять с любовью, настойчиво, всеми голосами сразу, пока чужая уверенность не станет твоим внутренним голосом. Дать имя, назначение, место среди других, научить правильным движениям и правильному молчанию.
Постепенно всё, что не помещается в отведённую форму, начнёт ощущаться собственной ошибкой: слишком сильный гнев, слишком жадное любопытство, желание, которому не нашлось приличного названия.
И вот уже целая область твоей жизни существует без тебя, продолжается в темноте, куда ты стараешься не заглядывать.
В мифах так часто появляются чудовища. Мы встречаем их у входа в то место, которое запретили себе считать своим.
Поэтому в Анаис меня притягивает постепенная перемена самого чувства опасности. Можно ведь испугаться чужого существа, воли, мира. А можно однажды почувствовать в пугающем нечто до боли родственное — и вот тогда становится по-настоящему страшно, потому что уже не получится просто уйти, закрыть дверь и вернуться к себе прежней. Родство останется по эту сторону двери, внутри, будет дышать вместе с тобой, течь в крови. Это узнается до мороза по коже, до желания перестать дышать.
Начинается встреча с Тенью, с тем, что жило, пока ты училась себя не слышать.
Человеку, воспитанному для послушания, собственная воля вполне может явиться в облике дракона: огромного, невозможного, способного одним движением разрушить всё, за сохранность чего ты привыкла отвечать. Ты ещё помнишь, как следует склонять голову, а где-то в глубине уже поднимается существо, у которого для этого совершенно не предназначена шея.
В таком пробуждении мало утешительного.
Обрести себя — значит в том числе потерять возможность искренне верить в некоторые удобные объяснения собственной жизни. Придётся признать, что ты называла добродетелью то, на что у тебя просто не хватало сил возразить. Что некоторые двери заперты изнутри, и ключ всё это время был у тебя, только держать его в руке казалось страшнее, чем оставаться взаперти.
———
Меня очень трогает, что в этой истории память возвращается через тело.
Мы столько доверяем словам. Нам кажется, если перемена настоящая, она должна сначала обрести формулировку: я осознала, я поняла, мне открылось. А здесь знание подступает гораздо ближе, туда, где человек ещё не успел стать собственным толкователем.
Тепло. Запах. Дрожь. Внутренний жар, которому тесно в привычных границах.
Тело реагирует, пока сознание всё ещё спрашивает, кто позволил впустить незнакомца.
В этом есть узнаваемая для меня правда. Новое понимание долго собирается из ощущений, которым по отдельности почти невозможно придать значение. От одного прикосновения хочется отпрянуть, к другому — прижаться всем существом, хотя ещё вчера ты ничего подобного о себе не знала.
Потом появятся слова. Они придут уже в изменившийся мир.
Поэтому мне здесь вспоминается кундалини — как образ свёрнутой, спящей силы, у которой есть собственное движение, собственный огонь. Я вижу эту перекличку в самом направлении перемены: жар начинается в глубине и поднимается, постепенно захватывая всё существо. У сознания больше не получается наблюдать за ним с безопасного расстояния.
И мне нравится, что к этому огню приходится идти вниз: сквозь землю, сквозь темноту, туда, где ещё нельзя разглядеть себя красивой и целостной.
Поэтому так живучи мифы о нисхождении. В них есть беспощадное знание о перемене: далеко не всё можно унести с собой. У ворот подземного мира Инанна оставляет знаки своего величия, и я каждый раз думаю о том, сколько всего человек принимает за собственное существо только потому, что привык это носить.
Имя. Роль. Чужое восхищение. Репутацию сильного. Репутацию доброго. Даже свою боль — особенно ту, которой уже научился объяснять всё.
В какой-то момент придётся разжать пальцы.
И остаться с тем, что продолжает жить без этих подтверждений.
———
Но орхидея делает эту историю сложнее одного только нисхождения.
Я сначала вспомнила Персефону — руку, протянутую к цветку, внезапную глубину под привычной землёй. А потом прочитала объяснение автора и задержалась на воздушных корнях.
Какой странный, прекрасный образ: корни, открытые воздуху.
Обычно укоренённость представляется мне чем-то скрытым, тёмным, надёжно погружённым в толщу земли. А здесь орган привязанности, питания, продолжения жизни оказывается снаружи, в пространстве встречи.
Он уязвим. Он касается мира непосредственно.
И если эфир хранит память Вселенной, то орхидея буквально укореняется в том, что невозможно присвоить — в прошлых жизнях, в утраченных дорогах, в возможности другого мира.
Меня завораживает эта мысль. Мучительно и восхищенно принадлежать чему-то гораздо большему, чем место, где тебя вырастили.
Ты откликаешься на зов и всё ещё не знаешь, куда он ведёт.
Так я чувствую многомирность «Гена Дракона». Миры здесь становятся разными возможностями существования. Где-то твоя природа была бы невозможна, где-то её сочли бы угрозой, где-то узнали бы с первого взгляда.
Сколько правды о себе мы считаем вымыслом только потому, что рядом никогда не было никого, способного её узнать?Ведь можно всю жизнь прожить среди людей, которые любят тебя, и ни разу не встретиться с той частью себя, для которой у них нет языка.
———
Любовь раскрывается как пугающая способность узнавать человека за пределами того, что он умеет о себе рассказать. Иногда другой видит в тебе нечто такое, к чему ты сама ещё не готова приблизиться.
Однако узнавание даёт огромную власть. И в этом месте я всегда читаю особенно внимательно.
Человек, коснувшийся твоей глубины, может стать опорой. Он же может и поселиться у входа, уверенный, что теперь только ему принадлежит право открывать дверь. А может создавать с тобой вместе танец безграничных сознаний.
Поэтому орхидея, которая держится за дерево, сохраняя собственную жизнь создаёт трудное условие близости: выдержать, что другой растёт, что его движение продолжается, что даже самая глубокая связь не даёт тебе заранее знать, кем он станет.
У любви должны найтись силы вынести это незнание.
Сердце, проросшее в чужой мир цветком, уязвимо. Ты оставил за пределами себя нечто живое, и теперь до него можно дотронуться. На него может пролиться дождь. Его может сорвать рука, которая ещё ничего о тебе не знает.
И дальше уже часть твоей жизни происходит в другом.
Ты больше не совпадаешь с собственными границами.
А это, чорт возьми, условие взросления.
———
Есть разница между повторением и памятью.
Можно повторять ритуал и постепенно всё меньше соприкасаться с тем, ради чего он существует. Можно помнить каждое слово и совершенно перестать слышать. Но иногда в этой форме сохраняется то, чему ещё предстоит проснуться: движение руки, ритм дыхания, запах, знакомый с детства. Крохотный вход в переживание, которое оказалось долговечнее собственного объяснения.
И тогда живое возвращается через то самое, что казалось механическим.
Мне очень нравится эта сложность. Прошлое нельзя просто сбросить, как чужую одежду. Оно уже участвовало в создании твоего тела, твоего внимания, твоего способа выдерживать страх. Придётся долго разбирать это наследство, узнавать, где в нём твоя сила, а где привычка отдавать её другим.
Так и пробуждение древней памяти я воспринимаю здесь как восстановление связи. Вещи перестают быть немыми. Собственное тело перестаёт быть чужой территорией. У мира обнаруживается прошлое, которое ещё способно вступить с тобой в разговор.
А у человека — будущее, для которого ему пока не выдали инструкций.
Наверное, именно это меня и увлекло.