Дефект Кулешова

У нас с «Лилей» — соза.

Вот текст для «РБК Стиль».

Говорят, к релизу сериала проект Веры Сторожевой дойдет без откровенных сцен, но с обилием сюжетообразующих. Телезрителю, видимо, сообщат, зачем Маяковский столовался с обэриутами, чего ради жениха Лили сцапал НКВД и почему постановки Мейерхольда сопровождались массовыми исходами публики. Или промолчат — и за сгущение туч над раннесоветским идеализмом все так же останется ответственна «безуминка» между Брик и ее поэтом.

Пока же родовая травма «Лили» — смещение акцента с достоверности на условность эпохи, героев, их отношений — остается символом сегодняшнего кинопроцесса. В котором допустимый предел смелости определен возрастным рейтингом, а под отвязность вынуждены мимикрировать отсутствие бюстгальтеров и трусов. Лиля Брик и Маяковский до нашего времени доходят нагишом, но поднять взгляд с паха на дыру в голове, обнажившую мозг, никто не торопится. Там болит.

Болят живот и волосы на голове, а значит «Лиле» — байопику мадам Брик — со мной не повезло.

На филфаке у нас была такая практика, видимо редкая: сонная и вечно обаятельная преодавателка включала на своем планшете видео с горящей свечой и читала вслух Пастернака, Мандельштама, Иванова etc. Маяка не читала, не считала нужным — ни соплевидные его ритмические раскладки, ни его свитч-флоу, ни самое «волком бы выгрыз бюрократизм».

Догнали! Прочитали! Вышла «Лиля» и убедила, что разбойники Шкловский и Лимонов — врали как существительные. Брик больше бл*ди, но и не меньше Володи: без него она (а точнее чудесная, правда не здесь, Мария Смольникова) ходит распахнутой по картонной декорации дореволюционного Петрограда, науськивает Осипа на раритетное скупердяйство, заказывает из Парижа шляпки и выходит массивнее всякого стиха, тем более — декабристского. С ним, с Маяковским, она разве что случается — после встречи с великим поэтом уже не потрахаешься просто так, без обиняков.

Откровенные постельные сцены на фоне разве только не брызгающих гвоздями и клеем интерьеров — смелость Лилина, «Лили».

Чудесному артисту Андрею Максимову втемяшили не сгибаться под взятые камерой голландские углы, чтобы до гения было не дотянуться. Импозантного Евгения Стычкина загримировали под эрзац скучного бонвивана. А Лилю вконец театрализовали, как бы давая понять: ну вот к Мейерхольду-Мурзенко ходит, но скребется на кайме стульчика, точно любая параллель с современностью.

Смелая Лиля — встречающая из лагеря жениха, звонящая Володьке в Америку, устраивающая сцены в пандан здравому смыслу — тут меньше, чем значительная Лиля, которая сексится и флексит накануне Чумы, наваждения, катастрофы и изящной словесности.

Все хорошее накануне, это поняли авторы про себя и за нас, отсрочив Лилю до надписи спермой на салфетке. Лиля, случись!

А то свечка горит, стихи застряли в горле ChatGPT, а мы скучаем по Маяковскому, который не встретил Бриков, не стал гением, болваном, мертвым.

Франция может посадить своего гения за то, что тот — Уэльбек.

Не думаю, что хоть один представитель «Союза мечетей Франции» или «Движения против расизма и за дружбу между народами» смог бы пережить утро внутри его головы.

Зато, ахуеть теперь, в 70 лет классика заткнет баланда? Все равно, что иски против Жана Жене за поддержку «Черных пантер» и арабского мира: ввергнем ка старика туда, где он десятилетиями тренировал ненависть к нам.

«Франция Вольтеров — сажает», перефразируя Де Голля и форсируя роман «Покорность», вместо струек крови в раны возвращается рекурсивно Mountain Dew, а нота протеста — в пустых строчках, которые везде, пусть даже в этом тг-канале, надо оставить под старичка Уэльбека, он найдет где развернуться.