НатальяГромова

(Продолжение) «В темноте мы ушли напрополую через лес и вышли к какой-то даче. Горело большое окно.
— Чьё бы это могло быть окно? — гадали мы.
— Федина, — решил переделкинец Эмик.
По тропинке осторожно пробрались мимо окна и заглянули. За столом, обхватив голову руками, сидел в очках Пастернак — и бог его знает, что думал. Сон в руку! Вот и всё».
Эта история не просто символична. Ведь Пастернак даже и не подозревал, что вокруг него кипят такие страсти. Только что, в нескольких шагах от него, люди кричали, ненавидели друг друга — и всё из-за него, с его именем на устах.
Однако положительным итогом того вечера было то, что Вишневский отказался от мысли писать о Пастернаке.
«Одной гадости в нашей критике будет меньше», — заключает Данин.
Про всё это — в моей книге «Распад».

Повторю прошлогоднюю историю. Нынешних много, но писать не успеваю. А эта про Данина, пусть будет.
У Даниила Данина была такая книга про его поколение называлась она «Бремя стыда».
Хотя, казалось бы, за что было стыдиться самому Данину, храброму разведчику, критику, которого травили в космополитические времена, когда он вынужден был скрываться в геологической партии, чтобы не быть случайно арестованным?
Однако давно замечено: стыд испытывают чаще приличные люди — за других, которые стыда не имеют. И потом уже несут это бремя за всё своё поколение.
Но я хотела рассказать историю, которую он в своей немного хаотичной книге не рассказал. Она ведь по большей части посвящена теме: его поколение — и Пастернак.
Кстати, его близкая подруга Мария Белкина потом написала — её поколение и предвоенная Цветаева. Но эту историю я ещё опубликую.
Итак, был один замечательный и очень образный сюжет, который я нашла в письмах Данина к его другу.
15 июня 1947 года Даниил Данин, который тогда ещё публиковался в журнале «Знамя», вместе с женой Тусей Разумовской (редактором «Знамени») едет в Переделкино и вместе с боевым товарищем, писателем Эмкой Казакевичем, отправляется к главному редактору Всеволоду Вишневскому.
Тут надо сказать, что Вишневский в это время люто ненавидел Пастернака (тот отказался поддерживать постановление об Ахматовой и Зощенко) и поэтому В. В. на страницах своего журнала всё время рвался его «разоблачить». Но сам написать внятный текст попросту не умел.
Кроме того, у него была идея фикс, которую он твердил направо и налево: будто Пастернак перед «бегством» из Москвы 14 октября показывал его жене С. К. письма своего друга-фашиста, с которыми он никогда не расставался.
В скобках заметим, что это были письма Рильке, о чём Вишневскому не раз говорили, но ему было всё равно — они же были написаны по-немецки.
Итак, Данин описывает, как Вишневский тем летним днём требовал от него статью:
«Мы выпили остатки чьей-то водки и сидели, трепались. Шеф вдруг сказал, что он перечитал всего Пастернака и понял ещё раз то, что понимал и раньше: Пастернак — подлец, который тридцать лет презирает всё и всех, и т. д., и т. п.
Я начал очень вежливо возражать, говорил, что трагические судьбы настоящих художников “не разоблачаются” пустыми и прямолинейными “выводами”. Говорил ему, как Маяковский заставил, любя и ругаясь, написать П. “1905 год” и “Л. Ш.”
И многое другое выкладывал довольно спокойно и слишком убедительно, чтобы это не задело В. В.
И ещё прибавил, что статья против П. должна быть ударом не по морде, а железной, протянутой рукой».
По доводам, которые Данин приводит Вишневскому, видна та «иезуитская» логика, суть которой в том, что большого художника нельзя отталкивать от партии и народа, а надо его «приручать».
Эта логика надолго врастёт в дух и плоть лучших из лучших. И, наверное, такого рода слова, часто произносимые в то время, и заставили спустя годы назвать свою книгу о Пастернаке «Бремя стыда».
Данин продолжает:
«Короче говоря, всё пересказать я тебе не могу, но кончилось это задыханиями, истерическими криками, зубовным скрежетанием, взвизгиванием и такой чудовищной демагогией, что листья осыпались в лесу, где “заканчивался” этот глупый и ненужный спор. Эмик мудро молчал, только помогал мне цитировать Б. Л., а Туся исщипала мне всю руку...»
Вишневский тоже оставил запись:
«Были С. Разумовская, Данин и Казакевич. Побеседовали, пригласили к ужину. <...> Завязался спор с Даниным — о Пастернаке:
он осторожно его защищал, цитировал, увлекаясь: “эти, мол, люди не могут сдвинуться со своих студенческих позиций. Ах, самобытное, честное...”
Вот Маяковский подходил к нему как к другу. Спорил, заставлял писать “1905 год”, и что вышло?
Пастернак в 1941 году, удирающий из Москвы и нащупывающий в кармане письма немецких друзей-поэтов, для меня всегда неприятен».
Они смотрят на одно и то же событие — но как по-разному!
А дальше — самое интересное. Будучи достаточно нетрезвыми, Данин и Казакевич в темноте, среди внутренних писательских дворов и калиточек, потерялись.

Для комментариев влезла в мемуары довольно-таки знакового персонажа. Разведчик Дмитрий Быстролетов. КГБ им до сих пор гордится. Таинственный красавец, прошлое его до сих пор засекречено. Двадцать лет лагерей, Сухановская тюрьма, проклятье палачам. Проклятие соввласти и отказ от пенсии КГБ перед своим уходом в 1974 году. Но интересен поворот его сознания и то, что человек отмечает для себя как важное событие. И видишь, что в пограничной ситуации человек все равно будет решать проблему зла и добра. Просто это всегда самое важное. Вот разговор Быстролетова с в камере с униженным евреем, когда наш герой предполагает "расколоться", то есть сломаться.
"Часам к одиннадцати дня я, сам того не сознавая, стал подвигаться ближе и ближе к двери — незаметно для себя, случайно переходя от одной группы товарищей к другой. Проклятая дверь притягивала меня. Уже приближаясь к ней, я вдруг поймал на себе пристальный взгляд человека, равнодушно лежавшего в самом зловонном углу. Это был невзрачного вида маленький еврей, молчаливый, не принадлежавший к аристократии камеры: к параше загоняют самых незаметных и слабых, не умеющих постоять за себя. К тому же он говорил с противным местечковым произношением и отвратительно картавил, а после высылки за границу Троцкого и поворота курса сталинской политики на великий русский народ все столичные евреи сразу научились правильно говорить по-русски.
— Ви таки можете здесь сесть! — негромко произнес человек у параши, и, странное дело, я действительно опустился рядом.
Некоторое время мы молчали.
— Ви член партии?
— Нет.
— Я слушал ваш рассказ. Как ви попали в разведке?
— Как специалист и советский человек.
— Какая это была работа?
— Грязная.
— И все?
— Кровавая.
— И все?
— Героическая. Мы совершали подлости и жестокости во имя будущего. Вас, наверное, возмутил тон рассказа — я как будто бы горжусь сделанным. Что ж, не скрою да, горжусь! Не всякий мог бы выбраться живым из такого положения! Я сражался за Родину, и этим все сказано. Мы делали зло ради добра.
Человек у параши обдумал мои слова.
— Делали зло ради добра… — повторил он. — Раз ви понимаете, что делали зло, так я вам скажу: зло требует искупления. Ви уже поняли мине?
— Нет.
Человек повернулся ко мне и взял меня за руку. Его щеки медленно розовели. Я слегка отодвинулся.
— Ви делали зло там, я таки делал зло здесь — первый поднимая руку, когда голосовал за осуждение врагов народа. Беспартийный разведчик и партийный инженер из Лесэкспорта — ми равны в вине: ми оба строили этот дом, его прекрасные комнаты и его вонючая уборная, куда нас посадили сейчас. Ми не можем ругать никого — ми сами, ви, я и миллионы честных советских людей, которые сидят сейчас по тюрьмам, — ми все виноваты. Теперь у нас два выхода — или наплевать себе в лицо и стать фашистами, или идти вперед по честной советской дороге до конца. Нам надо узнать, что есть в нашем доме, какой еще более страшный угол. Вам советуют сразу без борьбы клеветать на себя и поскорей выйти из этого места. Это подло, я вам это таки скажу. Давайте доберемся до Лефортовка и посмотрим, что они делают там. И Лефортовка ми с вами строили, она — часть нашего советского дома, и за нее ми отвечаем! Если нас оставят в живых, давайте пойдем в лагерь работать и зарабатывать себе искупление перед народ и новое понимание того, как надо жить и что делать. Ми таки будем дальше строить — как на воле! Ви мине поняли? Во имя зла, сделанного вами за рубежом, — не подходите к двери!"