ērān ud anērān

Хотя, безусловно, материальные следы древности не оставались полностью вне поля внимания и до наступления модерна, их восприятие не предполагало ни генеалогической, ни исторической интерпретации. Само разделение прошлого и настоящего, требующее "объективного" наблюдения и интерпретативного усилия для установления преемственности, в досовременной картине видения отсутствовало и не могло возникнуть a priori, поскольку окружающий мир мыслился вне вектора исторического времени — как нечто вечно сущее.

Соответственно, и многочисленные руины воспринимались и интерпретировались принципиально иначе. Домодерный субъект не соотносил себя с египетскими развалинами посредством исторической рефлексии. И если в модернистской оптике египетский ландшафт превращается в патримониальное пространство, на котором руины служат вещественным, материализованным доказательством патримониальной принадлежности и исторической непрерывности, а также основой национальной идентичности, то в домодерной перспективе они воспринимались как знаки сакральной топографии: древность понималась в качестве пространства библейской и коранической географии, материальное воплощение сакрального назидания и божественного предостережения, а не как объект исторической генеалогии.

При этом в значительной части средневековых жанров (от географических сочинений до книг о чудесах) пирамиды и другие древние монументы обычно описываются как характерные примеры идолопоклонства (ал-Макризи сообщает, что суфийский шейх Мухаммад Са'им ад-Дахр обезобразил лицо Сфинкса в 780/1378-9 г., разгневавшись на то, что люди приносили ему жертвы; ал-Багдади, рассказывая о разрушении малых пирамид по приказу евнуха Саладина Каракуша, не высказывает осуждения и тут же хвалит последнего за возведение стены вокруг Фустата, строительство цитадели и колодцев).

Эти камни напоминали о вечном, предостерегали от гордыни и призывали к повиновению Богу. В них не содержалось ничего, что можно было бы истолковать как точку отсчёта для современной субъектности — включая, очевидно, чувство национальной гордости.

В этом свете само настойчивое использование топонима "Египет" представляет собой глубоко ориенталистский, европоцентричный и исламофобский жест.

См., к примеру: Colla E. Conflicted Antiquities: Egyptology, Egyptomania, Egyptian Modernity. Durham, 2008; Di-Capua Y. Gatekeepers of the Arab Past: Historians and History Writing in Twentieth-Century Egypt. Berkeley, 2009; Reid D.M. Contesting Antiquity in Egypt: Archaeologies, Museums, and the Struggle for Identities from World War I to Nasser. Cairo, 2015. Упомянутый автор: Cook M. Pharaonic History in Medieval Egypt // Studia Islamica. 1983. Vol. 57. P. 67-103.

Что же ты вообще смыслишь в знании? Ты ведь обыкновенный невежда, сведущий только в грамматике и фикхе. Ты никогда не имел ни одного урока истории фараонов. Слышал ли ты когда-нибудь имена Рамсеса и Эхнатона?

Таха Хусейн, "Дни" (сцена полемики автора, студента Ал-Азхара, с двоюродным братом из Дар ал-Улюма)

На уходящей неделе на столе оказалось немало литературы по Египту, и раз за разом интересно подмечать сюжеты, которые в иранистике, вероятно, проступают менее чётко, хотя уже давно меня занимают. Поистине неожиданен, наверное, характер некоторых тенденций.

Симптоматично, например, что в современной академической среде уже практически доминирует парадигма, постулирующая полную диахроническую непрерывность между древним и современным Египтом.

В рамках данной парадигмы классический тезис о радикальном разрыве между древним и исламским периодами обычно трактуется как форма ориенталистского присвоения, монополизирующего за западным наблюдателем право определять египетскую аутентичность. В этом контексте египетские интеллектуалы конца XIX и начала XX вв. нередко рассматриваются почти как (своего рода) образцовые деколонизаторы, отстаивавшие право формировать нарратив истории Египта на собственных условиях. Осуществлённое именно ими ретроактивное отождествление исламского концепта Миср с доисламским пониманием египетского пространства позволило сконструировать представление о Египте как о целостной, непрерывно развивающейся исторической сущности*.

Вместе с тем, подобное предприятие маскирует тот радикальный разрыв, который был ими же произведён в процессе конструирования подобной оптики. Ранее этого жеста не существовало ни политической, ни субъектной преемственности, а само понятие "Египта" не обладало единым содержанием, и связанная с ним идея "общей памяти" функционировала вне рамок секулярной географии и линейной "государственности" (как хорошо показал ещё Майкл Кук, в средневековом Египте знание о фараоновском прошлом было фрагментарным и не формировало исторической преемственности).

Тем не менее, сама посылка, обусловившая необходимость подобных интеллектуальных усилий, выступает примером навязывания принципиально чуждых способов субъективизации. Сама необходимость оправдания "прав на наследие" и сама концепция самоценности древности как основы идентичности опираются на сугубо модернистские категории прошлого, настоящего и патримониальной принадлежности. Исходя из этого, сама идея Египта как единого исторического пространства, скрепленного общей культурной и расовой преемственностью, свидетельствует об исполнении чуждого, навязанного извне языка и системы ценностных оценок.

*показательно, что даже у ал-Макризи, которого часто представляют своего рода "египтоманом" и защитником египетской самобытности, термином Миср обозначается Каир, а в ряде случаев — и вовсе родной городской квартал (собственно, сам его топографический труд организован вокруг кварталов и улиц, а не вокруг абстрактного географического пространства). Собственно, в средневековой жанровой литературе Миср означает исключительно Каир.

Сложилась традиция раз-два в год делиться чем-то более личным, чем выдержки из перечитываемой литературы и размышления на полях.

Вчера казалось, что ничего хорошего я сказать не смогу, и это будет достаточно грустный пост. Если быть откровенным, всё самое главное, ради чего в этом году были приложены существенные усилия — чем я, без преувеличения, последние полгода буквально дышал — прошло мимо, и у меня ничего не вышло. Особенно иронично, что сам этот исход стал понятен как раз накануне. Не следует удивляться, что человеческая жизнь складывается отнюдь не так, как ты наивно и высокомерно планируешь, — даже если на благополучный исход ушло столько сил.

Обычно я сторонюсь утешительной софистики о "не зря потраченном времени" и "полезном опыте", хотя иногда, наверное, можно и уступить. Как ни крути, за прошедший год жизни я завёл много чудесных знакомств (и некоторые всё ещё кажутся глубоко символическими), прошерстил гору отложенной и принципиально новой литературы, заметно подтянул несколько языков и — прямо-таки поразительно — продвинулся почти во всех намеченных направлениях, не о всех из которых стоило бы писать. Приступив к работе ещё прошлой осенью, за год я подобрался к чему-то поистине интригующему — тому, ради чего можно потратить ещё много лет, и тому, что высоко оценили наиболее важные для меня старшие коллеги, включая тех, кого здесь постоянно цитирую и кого по справедливости (хотя и не без дерзости) следует называть учителями.

Навряд ли что-то из этого случилось бы само по себе — без замечательных окружающих меня людей, которым не выразить всей признательности. И это, пожалуй, самое важное.

Ах да, мне сегодня 24.