Будь с собой

ты устала быть второй. и если бы я могла советовать, я бы советовала - беги. беги!!

дело не в комендантском часе, а в том, что тебя годами учили, что твои чувства, усталость и желания - второстепенны.

ты просишь, чтобы
тебя видели человеком. но подумай, то, что ты озвучиваешь саму просьбу - это огромный шаг к тому, чтобы вернуть себе голос. понимаешь?

твои чувства, слезы и твоя усталость важны, очень важны. просить признать это - нормально.

и есть стены, которые не пробиваются. как бы ты не просил, как бы не объяснял, стена становится толще. поэтому беги. обходными путями, под землей, над землей - как угодно, милая, только беги. нарасти броню и тогда, если захочешь, возвращайся, чтобы посмотреть в глаза.

это, быть может, плохой совет. но именно его я бы дала себе.

мы рядом. мы слышим тебя.

Я выросла в семье, где слово отца и брата - закон, а моё мнение это лишь шум, который нужно терпеть. И самое обидное - это не крики, а несправедливость, которая стала нормой.

Больше всего меня ранит даже не то, что мне было нельзя гулять так поздно, как брату. Я могу смириться с комендантским часом. Я не могу смириться с тем, что мои желания и потребности автоматически считаются менее важными. Если я устала, если мне плохо, если мне нужна поддержка, мне говорят, что сейчас не время, что я преувеличиваю, что это мои обязанности, которые я должна принимать. Когда брат плохо сдавал те же экзамены, ему все равно покупали то, что он хочет, а мне, сдавшей хорошо, ничего.

Душит двойной стандарт. Я должна была помогать по дому бесконечно, потому что я девочка. Я должна быть удобной, тихой и благодарной. А если я пыталась хоть иногда заговорить о том, что мне тоже нужна свобода, я натыкалась на стену. Мне говорят, что меня любят. Но эта любовь всегда выглядела как контроль. Если я сопротивляюсь, я становлюсь неблагодарной. Я постоянно живу в напряжении, как на пороховой бочке, потому что никогда не знаешь, что именно сегодня вызовет очередную волну недовольства.

сегодня наш #чистыйчетверг и если тебе захочется что-то анонимно рассказать, сделай это, пожалуйста, здесь: @pure_chetverg_bot

…Марина Матвеевна, английский язык.

огромные роговые очки, в которых она казалась похожей на стрекозу, изучающую мир через линзы микроскопа. длинное каре, кончики которого она накручивала на толстые бигуди, водянистые глаза за стеклами, острые скулы, тонкие губы, всегда накрашенные красной помадой. помада эта жила своей жизнью: она традиционно оставляла следы на зубах, и когда Марина Матвеевна улыбалась, точнее, скалилась, становилось немного жутко, будто у нее во рту что-то кровоточит.

ногти — всегда нежно-розовый лак, ровный, как перламутровая гладь. а как она говорила «the». вот это проклятое «the». оно вылетало из её рта с таким звуком, будто на парту капал яд.

она шепелявила, и яд этот выходил ещё более зловещим. она кричала громко, учебник знала назубок, вольностей не допускала. только текст, только перевод, только гробовая дисциплина.

а у меня случилась первая детская любовь. бог миловал — не взаимная. сейчас, из далека сегодняшнего дня, я понимаю, что это было милое, нелепое, гормональное помешательство. но тогда… тогда это казалось горем вселенского масштаба. я пыталась привлечь его внимание: заводила разговоры о мальчиковых играх, о фильмах, где стреляют и взрывают. а когда слова заканчивались, дралась с ним от бессилия. короче, действовала хрестоматийно: дёргала за рукав, толкала, отбирала портфель.

Марина Матвеевна видела всё. сквозь свои роговые очки она видела больше, чем хотелось бы.
и однажды решила поделиться наблюдениями с моей бабушкой.

— она чуть ли не вешается на него! — цитировала бабушка Марину Матвеевну. — какой позор, какой ужас.

бабушка потом лет десять мне это напоминала. первые пять — почти каждый день, за ужином, с неизменным выражением скорби на лице.

— мужчина не должен знать о чувствах женщины, — продолжала цитировать бабушка тоном прокурора, зачитывающего приговор.

тут, пожалуй, и начинается та самая травма, которая с годами сложилась в нехорошую картину. в картину, где чувства — это стыд. где сказать «люблю» — значит расписаться в собственной неполноценности. где «вешаться на шею» — это преступление против женской природы.

Марина Матвеевна, сама того не ведая, заложила в меня мину замедленного действия: «ты — не женщина. ты — позор».
лучше бы она, конечно, и дальше произнесла своё «the».

я научилась носить чувства, как красную помаду на зубах: стиснув губы, не улыбаясь лишний раз. чтобы никто, ни Бог, ни бабушка, ни Марина Матвеевна в роговых очках, не увидел, что там, внутри, что-то кровоточит. а когда мне хотелось сказать «люблю», я говорила «the». и яд с кончика языка капал, но не на парту, а куда-либо внутрь.

много лет потребовалось, чтобы вылечить это.

на днях видела, как совсем седая Марина Матвеевна без помады на губах шла с большими пакетами из магазина.
я поймала её взгляд и прошла мимо.

сегодня никакой рефлексии, тупо ностальгия
#просмотри