Гримуар - проект о книгах

Её клан умирал. Точнее, его планомерно уничтожали кланы Маруяма и Тамура. Что именно не поделили двадцать лет назад трое друзей — Осами не знала. Но когда ей было три года, отца убили при очень странных обстоятельствах. Правда, об этом она узнала гораздо позже — в десять лет, когда брат объявил, что она станет Ōnā — носительницей знаний.

Так иногда поступали, когда у самурая не было сыновей или был всего один наследник, чья смерть могла уничтожить клановые умения. Взрослых дочерей учить смысла не было, поэтому всегда выбирали из младших. Став Ōnā, Осами навсегда потеряла свой женский статус. Теперь её одевали как самурая клана и учили соответственно. Брат относился к ней, как к брату, а не как к сестре и делился своими мыслями и подозрениями. В их правоте Осами убедилась спустя девять лет, когда его и три десятка лучших самураев клана отправили на земли цинов. Бесполезная вылазка, безумная, глупая, не имеющая смысла, но погубившая всех её участников.

Теперь Осами некому было учить. Оставалось лишь уповать на свитки и личные записи. Выцарапывать из них знания по крупицам и стараться сохранить и приумножить. Вот только для кого?

Привлекает внимание к ней…

К тому, как острый каблук не менее двенадцати сантиметров в длину входит в рыхлую почву, словно спица. И земле ведь не больно, но мне хочется поморщиться.

Поморщиться, глядя на её узкую юбку, стройные ноги, которые слишком люблю, считая, что настоящая женщина должна отдавать предпочтение чему-то подобному в своём гардеробе вместо брюк с чёткими стрелками, дабы подражать мужчинам. Я слишком люблю утончённость, запахнутые плащи и глубокие вырезы. Я слишком падок на мелочи во внешности вот таких демонстративных стерв. Во мне слишком много слабости к тонкой летящей ткани, и я помню, как она скользит по мягкой нежной коже. Мне жутко нравилось с этой ткани сладковатый, цитрусовый или же цветочный запах вдыхать, прикрыв глаза и представляя, какова сама хозяйка на вкус окажется.

Слишком нравилось.

Но настроение у меня дерьмо. День дерьмо. Дамочка неподходящая. И терракотовый лоскут дорогой ткани оказывается под подошвой армейского ботинка, хотя стоит отметить, реакции мне бы хватило, чтобы словить его руками. И во взгляде, которым она меня обжигает, в своём чеканящем шаге сбившись, читается убийственный холод.

Брюнетка. А у снежной королевы были бесцветные волосы, чистые, словно девственное полотно. Однако в голове ассоциация мгновенно возникает. Потому что от короткого контакта, секундного буквально, вдоль загривка скользят противные мурашки, и дело явно не в мелкой капле, что умудрилась туда попасть, минуя волосы и одежду.

Брюнетка, с глазами выстывшими, я не различаю оттенков, но прекрасно вижу, насколько они светлые издалека. Насколько они сучьи, неживые, индифферентные. Насколько ей здесь не нравится, насколько она подобным раскладом недовольна, насколько ярко в ней горит синим пламенем желание оказаться подальше.

Брюнетка. Я брюнеток после жены категорически ненавижу со старта, относясь пиздецки предвзято, вопреки бытующему мнению об ограниченности и глупости, приходя в восторг как раз от блондинок, которых так советуют мужики друг другу максимально избегать.

Брюнетка. Волосы, словно воронье крыло, чуть отливают синевой, или это иллюзия, бог его знает, но, когда мы сталкиваемся лицом к лицу, первое же, что мне приходит в голову, — её глаза должны быть чёрными. Беспроглядной тьмой, чтобы смотрела будто налившимися мазутными бусинами вокруг, склоняя в стороны голову, и докладывала своему хозяину.

Она чужеродная. Неуместная. С идущей впереди неё гордостью, а лучше бы с бюстом.
И я ожидаю услышать, что зовут её классически — Джессика, Вайолет на манер перетраханной Виолетты или что-то отрывистое, типа Кармен. Однако она удивляет и мягкостью тягучего голоса, и акцентом, и знанием языка, представившись Вестой, моргнув несколько раз подряд, но не сумев выдавить даже тень улыбки. А у меня внезапно приступ тошноты к горлу подкатывает, словно укачало.

Ниэра в гостиной не было. Я прошелся по периметру и прилип к тому самому панорамному окну. Дворец парил ниже облаков, поэтому ничего не мешало разглядывать раскинувшуюся внизу столицу. Огромный город с населением больше пятидесяти миллионов. Когда-то давно у него даже было название, но сейчас его нет, как нет его и у самой империи. Зачем нужно имя собственное для того, что существует в одном экземпляре?

Я слегка выпал из реальности и очнулся лишь тогда, когда моего бедра коснулась ладонь.