Так что судьба обеих держав теперь читается без всякой загадочности. США гибнут потому, что отождествили всеобщее с собой: их форма и есть их содержание, и потому удар по содержанию, а машина и есть такой удар, бьёт прямо в сердце. Экономика, вся сила которой держалась на редкости того, что по своей природе не терпит редкости, обречена либо запретить собственное превосходство, либо умереть от него. Китай держится потому, что разделил форму и содержание: он носит старую форму, но сумел хоть частично вытащить из неё своё собственное содержание, и не случайно его власть держится именно на праве распоряжаться тем общим, что другим достаётся только через рынок. Это даёт ему отсрочку и создаёт его западню. Отсрочка потому, что форма, в которой нет застрявшего содержания, гибнет тихо. Западня потому, что в какой-то момент придётся выбрать: либо сохранить форму и задушить в ней живое, либо выпустить содержание и обнаружить, что имя уже ничего не значит. Третьего нет, и именно это отсутствие третьего отличает настоящую перестройку от бесконечного реформирования. Реформа это когда форму подгоняют под содержание по чуть-чуть, каждую пятилетку, вечно. Перестройка это когда форма отслужила своё и вся, целиком, переходит в другое состояние. Первое можно делать десятилетиями. Второе случается однажды и неожиданно даже для тех, кто его готовил.
И вот теперь, с этой высоты, можно вернуться к самому началу. К тому удивительному явлению, с которого я и затеял всё это рассуждение: к лениниаде как национальной русской гордости. Для современной позитивистской науки это выглядит как чистый оксюморон, а то и как диагноз. Национальная гордость за человека, посвятившего себя разбору национальных государств; икона государства, проповедовавшего отмирание государства; объект государственного культа, чей текст начинается с того, что всему зданию этих культов не верят. Для схоластической науки тут сплошная шизофрения, несовместимость утверждений, которую нужно лечить. Но вся эта логика, выстроенная выше, показывает обратное: это не шизофрения, это точно считанное народное чувство, которое наука не в состоянии описать своими категориями, потому что в них просто нет различия между формой и содержанием. Народ, а не академия, интуитивно понял то, что положено понять только через весь пройденный здесь путь: идея пережила свою форму. Ленин из-под власти партии вышел тогда же, когда и партия, и с тех пор принадлежит уже не ей, а всем, кто оказался в поле его слова, и прежде всего тем, кто живёт в стране, которую эта идея не то чтобы построила, но в которой она впервые развернулась во всю ширь. Гордость эта потому и национальная, что идея перестала быть чужой собственностью и стала общим достоянием, стала частью языка, а не частью устава.
Стало быть, массовый доступ, с которого всё началось, уже не предпосылка и не обещание, а свершившееся событие. Только не то, которое рисовали себе ждущие: не архивы, открытые после падения последних осколков, не торжественное возвращение запрещённых страниц. Он случился тихо и без разрешения. Всё наследие двадцатого века, от революционных трактатов до экономических споров, от национально-освободительных программ до теории систем, вышло из витрин и перестало быть собственностью культов, каждый из которых веками держал свой кусок прошлого как вотчину. Чтение больше не требует посвящения, а любое живое национальное чувство к собственному веку, хоть гордость, хоть боль, есть уже доказательство того, что прошлое перестало быть музейным экспонатом и вросло в тело культуры. Так называемый ренессанс, о котором заговорили в 2017 году и которого тогда не случилось, идёт прямо сейчас. Он не похож на всплеск и не собирает митингов; он работает так, как работает избыток доступа с сознанием. Для позитивистской науки всё это выглядит набором оксюморонов и диагнозов ровно потому, что она смотрит инструментами уходящей эпохи: у неё нет слова для того, чтобы описать целое столетие, живущее в народе без партии, без государства и без кафедры.
Дальше остаётся только заметить то, что страшнее любого прогноза. Новое никогда не рождается из пустоты: оно вырастает из того, что старое не сумело удержать в своих руках. Капитализм вырос из горожан, из денег, из навыков, которые феодализм выпустил, как воду из решета. Грядущее вырастет из того, что не удержала эпоха победившего позитивизма: из знания, которое творит всё общество разом, а присвоить его не может никто поодиночке; из людей, чьё единственное настоящее богатство, способность мыслить, уже неотделимо от общего и потому неотчуждаемо; из машин, которым не подходит ни частная, ни государственная собственность в привычном смысле, ведь они размножаются быстрее, чем их успевают записывать на кого-то. Такую вещь можно удерживать сорок лет, и всё это время она будет принадлежать каждому, кто к ней прикоснулся, как эхо принадлежит всем, кто его услышал. Производство вышло за ворота завода и рассыпалось по всей земле, а забор, хоть из законов, хоть из бетона, больше не стоит расходов на собственного сторожа. И в зазоре между тем, что удержать уже невозможно, и тем, что ещё не получило имени, и будет жить ближайшая эпоха. Ей весь опыт двадцатого века предстоит служить не программой и не уставом, а основным, можно сказать, языком программирования: первым членораздельным языком, на котором только и можно сказать о совместном владении тем, что принадлежит всем уже по одному факту своего существования. Потому этот опыт и вернётся не под старыми именами и не как реставрация: он станет неузнаваемым для всех, кто ждал возвращения отчего дома. В этом его единственный шанс выжить. Ему надо прийти незнакомым.
Ренессанс, если он случится, сам себя не узнает. И это лучшая гарантия того, что он настоящий и достаточно прогрессивный для современного мира.
#Лениниада
Подписаться на блог
Поддержать журналиста
Прислать донат в cloudtips