Телеграм

Мародер Хаски | Г.Я. Шпрее

@ShapkaSchpree Политика и экономика
✓ В реестре РКН ↗ Иноагент: проверяем
#3DYK7 № 7278905814

Канал Шпрее. Журналист о работе СМИ, армии, пропаганде и трудовых конфликтах, истории.

Digitalschwalbe.online

Прислать донат в cloudtips —> https://pay.cloudtips.ru/p/c7f6a2c1

Связь: @Kalibri_Nesterova

Статистика обновлена 22.11.2026 в 17:27 · 2 просмотра страницы · Хотите больше просмотров?

Подписчики14 149
Охват поста7 972 56% от подписчиков
ERR за месяц56,34%
ERR за 24 часа26,30%

Динамика за 30 дней

Рекламные публикации

Рекламных публикаций не найденоЗа последнее время мы не нашли на площадке ни одного рекламного поста.

Последние публикации

Все посты канала →
Мародер Хаски | Г.Я. Шпрее tg14 тыс. подписчиков
Открыть пост ↗
Когда уже настолько заколебался с телегой, что уже сидишь и сам себе децентрализованную платформу собираешь.

Пока все дела идут в процессе. Решил заняться. Начав с мессенджера, конечно же. Тут товарищам за форки пары приложений спасибо, хоть теперь могу от чего-то оттолкнуться, но пытаюсь работать с матриксом сначала.

#Чаты

🔴Подписаться на блог

⚡️Поддержать журналиста

🤑Прислать донат в cloudtips
👁 3.7 тыс. ✍ 75🌚 20🫡 17 ↻ 2 19 ноября
Мародер Хаски | Г.Я. Шпрее tg14 тыс. подписчиков
Открыть пост ↗
Так что судьба обеих держав теперь читается без всякой загадочности. США гибнут потому, что отождествили всеобщее с собой: их форма и есть их содержание, и потому удар по содержанию, а машина и есть такой удар, бьёт прямо в сердце. Экономика, вся сила которой держалась на редкости того, что по своей природе не терпит редкости, обречена либо запретить собственное превосходство, либо умереть от него. Китай держится потому, что разделил форму и содержание: он носит старую форму, но сумел хоть частично вытащить из неё своё собственное содержание, и не случайно его власть держится именно на праве распоряжаться тем общим, что другим достаётся только через рынок. Это даёт ему отсрочку и создаёт его западню. Отсрочка потому, что форма, в которой нет застрявшего содержания, гибнет тихо. Западня потому, что в какой-то момент придётся выбрать: либо сохранить форму и задушить в ней живое, либо выпустить содержание и обнаружить, что имя уже ничего не значит. Третьего нет, и именно это отсутствие третьего отличает настоящую перестройку от бесконечного реформирования. Реформа это когда форму подгоняют под содержание по чуть-чуть, каждую пятилетку, вечно. Перестройка это когда форма отслужила своё и вся, целиком, переходит в другое состояние. Первое можно делать десятилетиями. Второе случается однажды и неожиданно даже для тех, кто его готовил.

И вот теперь, с этой высоты, можно вернуться к самому началу. К тому удивительному явлению, с которого я и затеял всё это рассуждение: к лениниаде как национальной русской гордости. Для современной позитивистской науки это выглядит как чистый оксюморон, а то и как диагноз. Национальная гордость за человека, посвятившего себя разбору национальных государств; икона государства, проповедовавшего отмирание государства; объект государственного культа, чей текст начинается с того, что всему зданию этих культов не верят. Для схоластической науки тут сплошная шизофрения, несовместимость утверждений, которую нужно лечить. Но вся эта логика, выстроенная выше, показывает обратное: это не шизофрения, это точно считанное народное чувство, которое наука не в состоянии описать своими категориями, потому что в них просто нет различия между формой и содержанием. Народ, а не академия, интуитивно понял то, что положено понять только через весь пройденный здесь путь: идея пережила свою форму. Ленин из-под власти партии вышел тогда же, когда и партия, и с тех пор принадлежит уже не ей, а всем, кто оказался в поле его слова, и прежде всего тем, кто живёт в стране, которую эта идея не то чтобы построила, но в которой она впервые развернулась во всю ширь. Гордость эта потому и национальная, что идея перестала быть чужой собственностью и стала общим достоянием, стала частью языка, а не частью устава.

Стало быть, массовый доступ, с которого всё началось, уже не предпосылка и не обещание, а свершившееся событие. Только не то, которое рисовали себе ждущие: не архивы, открытые после падения последних осколков, не торжественное возвращение запрещённых страниц. Он случился тихо и без разрешения. Всё наследие двадцатого века, от революционных трактатов до экономических споров, от национально-освободительных программ до теории систем, вышло из витрин и перестало быть собственностью культов, каждый из которых веками держал свой кусок прошлого как вотчину. Чтение больше не требует посвящения, а любое живое национальное чувство к собственному веку, хоть гордость, хоть боль, есть уже доказательство того, что прошлое перестало быть музейным экспонатом и вросло в тело культуры. Так называемый ренессанс, о котором заговорили в 2017 году и которого тогда не случилось, идёт прямо сейчас. Он не похож на всплеск и не собирает митингов; он работает так, как работает избыток доступа с сознанием. Для позитивистской науки всё это выглядит набором оксюморонов и диагнозов ровно потому, что она смотрит инструментами уходящей эпохи: у неё нет слова для того, чтобы описать целое столетие, живущее в народе без партии, без государства и без кафедры.

Дальше остаётся только заметить то, что страшнее любого прогноза. Новое никогда не рождается из пустоты: оно вырастает из того, что старое не сумело удержать в своих руках. Капитализм вырос из горожан, из денег, из навыков, которые феодализм выпустил, как воду из решета. Грядущее вырастет из того, что не удержала эпоха победившего позитивизма: из знания, которое творит всё общество разом, а присвоить его не может никто поодиночке; из людей, чьё единственное настоящее богатство, способность мыслить, уже неотделимо от общего и потому неотчуждаемо; из машин, которым не подходит ни частная, ни государственная собственность в привычном смысле, ведь они размножаются быстрее, чем их успевают записывать на кого-то. Такую вещь можно удерживать сорок лет, и всё это время она будет принадлежать каждому, кто к ней прикоснулся, как эхо принадлежит всем, кто его услышал. Производство вышло за ворота завода и рассыпалось по всей земле, а забор, хоть из законов, хоть из бетона, больше не стоит расходов на собственного сторожа. И в зазоре между тем, что удержать уже невозможно, и тем, что ещё не получило имени, и будет жить ближайшая эпоха. Ей весь опыт двадцатого века предстоит служить не программой и не уставом, а основным, можно сказать, языком программирования: первым членораздельным языком, на котором только и можно сказать о совместном владении тем, что принадлежит всем уже по одному факту своего существования. Потому этот опыт и вернётся не под старыми именами и не как реставрация: он станет неузнаваемым для всех, кто ждал возвращения отчего дома. В этом его единственный шанс выжить. Ему надо прийти незнакомым.

Ренессанс, если он случится, сам себя не узнает. И это лучшая гарантия того, что он настоящий и достаточно прогрессивный для современного мира. #Лениниада Подписаться на блог Поддержать журналиста Прислать донат в cloudtips
👁 7 тыс. 🫡 335🌚 78✍ 19 ↻ 1 16 ноября
Мародер Хаски | Г.Я. Шпрее tg14 тыс. подписчиков
Открыть пост ↗
Удивительную вещь скажу, но:

Раньше я считал, что в 2017 году был ренессанс социалистической идеи и резкий всплеск движений на эту тему. Однако смею сейчас сказать крамолу — никакого ренессанса на самом деле не было. Это можно было бы назвать окончательной победой позитивистского смысла и догматичной схоластики: они законсервировали сложившийся порядок вещей — и тут же начали угасать под давлением новой эпохи. От революции нейросетей до медленной эрозии международного права, которое по инерции всё ещё делает вид, будто продолжает работать, — всё это звенья одной цепи.

Если быть точнее, то тот всплеск был лишь яркой вспышкой перед ещё более мощным угасанием. Для настоящего, полноценного ренессанса нужно, чтобы сама эпоха окончательно отмерла — вместе со всеми её государственными и международными институтами. Лишь когда последние осколки времён Холодной войны окончательно сойдут на нет, появится почва для чего‑то нового. Тогда, при условии массового доступа к старым текстам, технологиям, теориям, социалистическая идея, серьёзно преобразившись и сменив имена, сможет не просто воскреснуть, а всерьёз перестроить культурное поле многих стран.

Проблема в том, что КНР и США это тоже осколки былой эпохи.

Как только завершилась Холодная война, рациональный разум большинства юридических наук, частично построенных на догматах понимания слова "закон", сразу же, без оговорок и без попыток осмыслить данный реально серьезный удар по человеческой цивилизации, когда пало огромное государство и геополитическое пространство превратилось в водоворот бесконечных кровавых конфликтов бывших мечтателей и романтиков, просто поставило окончательную точку в эпохе, будто у людей должен был моментально отключиться мозг и перестроиться на новый алгоритм.

Китай, заняв место СССР как кузницы наук и производства в международном масштабе, по сути, встал на его место — и теперь яростно защищает свою цивилизационную идентичность, которая позволяет ему выживать под непрерывным давлением победившего глобализма. США же, напротив, всё сильнее погружаются в позитивистскую теологию: она требует академической строгости и безжалостно отсекает любое альтернативное мнение, не вписывающееся в рамки, одобренные международными институтами. В итоге эта система медленно, но верно подтачивает саму себя: проедает наследие тех, кто строил американский капитал, бесконечно пытается играть роль мирового жандарма и удерживать прежний порядок. При этом, парадоксальным образом, именно США стали колыбелью революции нейросетей и ИИ — и тут же, без компромиссов, начали культивировать страх перед тем, что человека, этого сверхразума, который определял ход истории в XX веке, может потеснить машина, созданная им самим.

И вот здесь открывается главная ирония эпохи. Революция нейросетей, которую Штаты так боятся и которую так усердно выращивают, — это не продолжение их цивилизационного проекта. Это его могильщик, которого сам покойный вырастил и поселил в собственном доме. Машина, созданная в лоне позитивистской теологии, а иначе данное направление, захватившую науку, объяснить нынче невозможно, чтобы подтвердить её победы, работает ровно наоборот: она растворяет монополию на знание, которую академическая корпорация охраняла полвека. То самое знание, что хранилось за стенами платных журналов, университетских десятилетий и благословлённых институтами интерпретаций, теперь выдаётся любому, кто умеет задать вопрос. И выдаётся не в виде догмы, а в виде материала — сырого, противоречивого, требующего осмысления. Это первый раз за столетие, когда Маркс может быть прочитан не как икона и не как сертификат на власть, а просто как текст, рядом с которым лежит Кейнс, Поланьи, Артура, средневековый хронист и кто-то из Гитхаба. . Схоластика дохнет в конвульсиях не от критики — она умирает от избытка доступа.

Но переход будет чудовищно дорогим. Ренессанс никогда не наступал в эпоху изобилия — он наступал в тишине после катастрофы, когда старое уже невозможно, а новое ещё не названо. Всякая эпоха умирает не тогда, когда её опровергают, а тогда, когда её собственное содержание перестаёт помещаться в её собственную форму. Форма — это власть, право, институт, привычка думать. Содержание — это то, что реально происходит с людьми и вещами. Пока они совпадают, эпоха жива: её категории работают, её вопросы имеют ответы. Когда они расходятся, начинается то, что мы зовём кризисом, хотя на деле это не разрушение, а беременность: содержание уже новое, а имя ещё старое, и потому всё происходящее кажется абсурдом. Позитивистская схоластика умерла именно так, а не иначе: она не была побеждена противниками — она была переполнена содержанием, которое не умела описать. Машина, порождающая мысли без разрешающего удостоверения института, не влезает ни в одну из её категорий. И потому все её категории остались стоять — как стены вокруг пустой квартиры.

Тут и нужно заметить вещь, которую все боятся сказать прямо: никакая идея не возвращается в тот же вид. Тот, кто ждёт "возвращения социализма" или "национальную империю", ждёт иллюзию. Он хочет вернуть себе отчий дом, а дома уже нет, есть место, на котором он стоял, и оно давно переделано чужими постройками. Идея возвращается только через собственное отрицание. Ей нужно пройти через своё собственное уничтожение — через то самое приземление, когда её растащили на лозунги, дискредитировали, сделали брендом, приложили к футболкам и к войнам — и пережить всё это не как позор, а как опыт. Прошедшее через отрицание не становится чище, оно становится богаче: оно уже знает свою собственную цену, знает, как выглядит, когда его берут в руки власть, и потому больше не может быть наивным. Идея, которая не пережила собственного позора, не заслуживает ренессанса. Она заслуживает только музея, если не быть закопанной в землю. Идея, которая пережила, — уже другая идея, даже если она называет себя тем же словом.

Отсюда понятна и роль той катастрофы, о которой я писал. Катастрофа не наказание и не случайность. Катастрофа это момент, когда противоречие, которое эпоха всю жизнь прятала в подвалы, выходит на улицу и требует немедленного решения. Холодная война не "закончилась" в 91-м: она была заморожена, противоречие никуда не делось, его просто перестали официально признавать и посчитали, что умер поп и дело с ним. А непризнанное противоречие не исчезает, оно рассыпается на десяток мелких войн, как это и произошло. И теперь та же операция повторяется в большем масштабе: мир объявил эпоху завершённой, не решив её главного вопроса, вопроса о том, кому принадлежит всеобщее. Его просто спрятали. Машина достала вопрос и положила на стол, и не потому, что была для этого сконструирована, а потому, что всякое развёрнутое до конца следствие собственного принципа неизбежно возвращает наружу всё спрятанное. Машина вновь умудрилась сделать то, что отрицалось целым поколением постмодернистов, а именно ненавязчиво, одним только фактом своего существования вскрыть нарыв экзистенциального вопроса жизни человека, системы и давления прошлого на настоящее.

#Лениниада
👁 8 тыс. 🫡 297👨‍💻 67🌚 31 ↻ 1 16 ноября