Ведомости Московского Государства

12 ноября 1982 года Генеральным секретарём ЦК КПСС был избран Юрий Андропов. Впоследствии его сын Игорь вспоминал

Он остро чувствовал колоссальный груз ответственности за судьбу государства. Ю. В. в силу своего положения, своих личных качеств, несомненной политической дальновидности понимал, что страна находится на переломе, на грани, и, полагаю, он стоял перед выбором: если не сейчас, то когда, если не я, то кто? Став генсеком, Андропов сразу же энергично взялся за решение проблем, которыми прежнее руководство не занималось долгое время. Вспомните, при Ю. В. заменили не один десяток министров и первых секретарей обкомов, многие годы занимавших — во вред делу — свои посты.

Началась борьба за укрепление дисциплины… Правда, не все здесь шло гладко. Тогда я уже служил в МИДе, а напротив нашего здания — гастроном «Смоленский», где милиция буквально отлавливала несчастных женщин, которые при тогдашнем дефиците продуктов прибегали в обеденный перерыв, чтобы что-то купить. Я рассказал отцу об этом. Он тут же при мне — это было на даче, позвонил Федорчуку, министру внутренних дел: «Что же мы, делая благое дело, превращаемся в „опричников“!» «Досадно, что меня сейчас ассоциируют с этими драконовскими мерами по насаждению дисциплины, — сказал как-то отец с горечью. — Если говорить о стратегической перспективе, то дело не в этом, а в коренной перестройке экономики, общества…»

Конечно же, и война в Афганистане была его острой болью. Отец не был сторонником ввода войск в эту страну. Все более уверенные свидетельства тому можно найти сегодня в мемуарной литературе. «Понимаешь, Игорь, — говорил он и мне, — Афганистан — это же наш Вьетнам. Мы там потонем». В ноябре 1983 года, когда я встретился с ним в последний раз, он поделился: «Эти дела надо решать немедленно. Куда уж тут болеть…»

Что касается болезни Ю. В… Вопрос этот его очень беспокоил. Примечательная деталь: придя на работу в ЦК, он вызвал к себе зав. отделом Замятина, вел с ним какой-то деловой разговор, а потом вдруг неожиданно, как вспоминает сам Замятин, спросил: «Скажите, а Брежневу известно, что я — болен?»

Став генсеком, отец отдавал себе отчет в том, что уже не в силах в полном объеме решить проблемы, стоявшие тогда перед страной. Но у него была возможность хотя бы дать толчок процессу обновления, стать его катализатором. Думаю, вряд ли он представлял себе, что судьбой ему отведены только год и три месяца. Да и врачи не рисовали перед ним безысходной картины. Болезнь стала прогрессировать в последний год жизни…

Реформаторскую деятельность Андропова можно рассматривать сегодня только в плане поиска решений в рамках социалистического выбора, который мог быть очень широким, может быть, даже близким к некоторым социал-демократическим моделям скандинавских стран. Отец понимал, что при отсутствии многих основ демократизма наше общество развиваться не может. Но он четко представлял себе и реальные рамки реформ, ясно осознавая: если проблемы будут решаться все сразу и наотмашь, раненая страна может потонуть под их тяжестью. К сожалению, так оно и произошло…

А впрочем, как говорил мне папа, отвечая на мои нескромные «политические» вопросы, «я не знаю, а если бы и знал, то должен был бы сказать, что я не знаю…

«Комсомольская правда», 17-20 июня 1994 года.

205 лет назад, 11 ноября (30 октября) 1821 года, родился русский писатель Фёдор Достоевский. К 100-летнему юбилею автора «Преступления и наказания», «Идиота» и «Бесов» Русское библиологическое общество выпустило в Петрограде 34-страничную однодневную газету «Достоевский»

Пушкин и Достоевский — в этих двух именах вся сущность нашего самосознания. В Пушкине мы впервые полюбили себя, как народ, как нацию; его поэзия открыла нам русскую природу, русского человека, русское искусство и во всем этом — русскую душу.

Любовь ставит первые точки над определением самосознания и действительно, тут мы впервые сознали себя, как единую, особую, не похожую на других духовную сущность, сознали себя носителями особой духовной жизни.

Любовь поддерживалась чувством нашей внутренней и внешней молодости, силы, мощи. В Гоголе любовь эта достигла своего головокружительного вихря, в славянофилах — своего упоения. Как всякое молодое чувство, на которое жизнь не успела еще наложить свою руку, она была бодра, задорна; страдание еще не коснулось ее.

Но любовь, если это не маленькое, хотя бы и очень сильное, чувство одной человеческой особи к другой, могущее, при счастливых условиях, протечь без страдания, а такое, которое покоится на более широкой основе миропонимания и мироощущения, — немыслима без страдания, и рано или поздно это последнее должно стать спутником любви.

К нашему чувству любви к России и к русскому человеку страдание примешалось очень быстро. Достоевский открыл его уже в том же Пушкине и объяснил его сущностью русской народной души, требующей для своего счастья, для своего успокоения — всемирного счастия: „дешевле он (т. е. русский человек) не примирится“.

Так это или не так, прав Достоевский или не прав в своем взгляде на Пушкина, верно или не верно оценил он сущность русской души и мирового призвания русского народа: соединить народы „силой братства и братского стремления“ — вопрос, не подлежащий обсуждению здесь: но за такое понимание значения России и русского человека Достоевский любил этого человека и Россию и страдал за них, как никто до него...

Электронная копия газеты доступна по ссылке.

10 ноября 1982 года скончался Леонид Ильич Брежнев