Рома Сит. Записки

Еще недавно мир был совсем иным.

Однажды зимой мама меня потеряла и извелась так, что чуть с ума не сошла. А я просто засиделся у одноклассника. Она всех подняла на уши: меня искали в школе, на стройках, в больнице, чуть не дошли до морга (там недалеко), а я играл с товарищем и потерял счет времени буквально в соседнем дворе. Как мама плакала, этого я никогда не забуду.

Осенью собирал фантики от конфет чупа-чупс, подбирал их с земли, заваленной желтыми и красными листьями, и отправлял в Москву по почте, чтобы выиграть поездку в Диснейленд. Адрес и сейчас помню - Королева 12.

Вписывал индекс в специальное окошко с помощью линий. Клеил на конверт марку. Клей ПВА продавали в больших банках, его нужно было намазывать кисточкой. Белый, с резким запахом, не дай бог брюки запачкаешь.

Поездку в Диснейленд выиграть не удалось.

Когда бабушка звонила родственникам в другие города, звонок нужно было заранее заказывать. Потом мы шли всей семьей на почту и там, в специальной кабинке, разговаривали по телефону. Обычно заказывали 10 минут, не больше – дорого.

У мамы была книга рецептов, куда она записывала от руки. Один раз мы вместе ходили на рынок, где она очень просила у продавщицы рецепт пирожков. Там было необычайно вкусное тесто.

Рецепт не дали.

Дома по вечерам часто смотрели старые фотоальбомы. Я носил пленку в проявку, а потом некоторые фотографии, когда появлялись деньги, печатали и раскладывали в альбомы. Их было немного.

У дедушки в запорожце была бумажная карта, а в шифоньере сберегательная книжка. Без записей.


В полке стоял очень толстый телефонный справочник. Мне покупали энциклопедии, я их читал по алфавиту. Был и словарь английского языка. Мама приносила с почты газеты, я садился на полу и все их с большим удовольствием прочитывал.

Я писал письма дяде в армию. Однажды заблудился в лесу. У меня было всего лишь две аудиокассеты.

Ничего из этого уже нельзя себе представить. Когда я в последний раз читал газету? Когда искал в словаре по алфавиту нужное слово? Кто меня терял? Где я могу заблудиться? Совсем другой мир. А ведь я еще молодой человек.

Очень хотелось бы знать, как переменится всё то, что сегодня составляет течение жизни.

Не могу себя этого представить.

Слова способны на всякое. Да что там слова. Буквы. Вы видели эти буквы? Г - вот тебе готовый топор. Бери и вбивай в голову. А заглавный твёрдый знак? Оторопь берёт. Ъ - вот и представь, что за ручку ухватился и давай колотить. Г-то ещё хоть из руки может выскользнуть, если рубить налево и направо, а твёрдый знак в руке сидит крепко. Сколько от этих орудий бед.

А что, думаете, мало на букве Т распяли? На букве П повесили? Посадили голой сракой на мягкий знак Ь?

Скольких людей убили буквы, то не счесть. А когда буквы объединяются, то вообще караул.

На букве Л ещё можно как с горки скатиться, а вот буква Ю - это уже гаррота, которая душит, ломает шейные позвонки. Буква Б - это мост над бездной, но вот следующая по порядку О - это уже петля. В - то часы, которые отмеряют песок жизни, который уходит сквозь пальцы, а про мягкий знак уже было сказано выше.

Остерегайтесь букв!

Х

История запрещенных книг

– Мужички, а ну поднажми, хуйня делов осталось: двадцать коробок дорезать, и будем отдыхать, чай пить с пирогами.

– Дмитрич, епа мать, сил нет. С 8 утра режем, без обеду, блять, без перекура. Сколько можно-то?

– Сколько нужно, столько и можно, Максим. Я тебя че, сюда силком тянул? Ты на работу пришел, так работай. А не хочешь, я тебя не держу. Вон, дверь открытая.

– Дмитрич, Олег Петрович правильно говорит, что сжечь их все надо нахуй и нам тут не мудохаться. Каждый день по триста коробок режем, когда бы пять минут делов и две канистры бензина. И в пизду.

– Ну тебе дать телефон Книжного союза? Позвони, объясни, блять, какой ты умный тут у нас. Может, там не догадываются. Сказано, не положено по экологии, значит, не положено. Будем резать.

На секунду разговор заглушил звук промышленных шредеров. Затем заскребли об пол совковые лопаты, собирающие обрезки бумаги, которые вылетали из шредеров. В цеху было пыльно и очень шумно, но приятно пахло типографской краской.

– Мужики, как дела? – спросил только что вошедший в цех молодой человек.

– Нормально, работаем, как видишь. Ты на смену? Почему не переодет?

– Смена через час только, Дмитрич. Слушай, я книжку возьму вот эту? Жижека почитать?

– Хуижика. Обратно положь.

– Да я для себя, домой. Я на философский в свое время хотел поступать.

– Книгу положи, откуда взял, и пиздуй на работу, философ, еб твою мать. Вы сегодня че, все как взбеленились? У меня завтра три фуры полных с Питера идут на уничтожение из “Буквоеда”. У меня три шредера из пяти не работают по износу, у меня деталей нет, меня Москва ебет день, сука, и ночь, а у них вопросы и предложения. Живо за работу все, или увольняйтесь. Я сам лучше резать буду стоять ножницами, блять, если надо, чем с вами тут переливать из пустого в порожнее.

Вишь, разорался, – подумал Евгений, – глотнул молока из тетрапака и пошел переодеваться на смену.

Жизеха, конечно, нынче пошла, шиза полная. Он зашел в бытовку, убрал книгу в рюкзак и переоделся в рабочее. Впереди была долгая ночная смена.

Работа, с одной стороны, не бей лежачего, с другой, скучная, монотонная. Евгений работал на “раздевании книг”. Раскрывал пакеты, распускал корешки, отделял твердые обложки. Платили по нынешним меркам неплохо, поэтому он старался не лезть в залупу и ни с кем не спорить. Слушал подкасты, интервью Юрия Дудя, иногда, когда голова уже совсем не соображала, танцевальную музыку.

Ему было 20 лет. Он не понимал, зачем и почему нужно уничтожать все эти книги. На факультет философии он не поступил, потому что на два бюджетных места попали дети свошников. Он хотел заработать деньги, чтобы переехать жить в Сербию, но жизнь была дорогая, и откладывать выходило немного.

Его руки были изрезаны, все пальцы в бинтах. Открываешь книгу, вдоль форзаца ножиком – раз. На последнем развороте, вдоль форзаца, – два. Раскрываем книгу на разлет, вспарываем корешок. Обложка в один ящик, страницы в другой, кишки книги в виде ниток и разных ошметков в мусорные пакеты. Ящики наполняются, везем их в цех к шредерам. Там бесконечный гул, кругом летают лоскуты бумаги. Полосочка кружится в воздухе, как осенний лист, и приклеивается, упав, прямо на нижнюю губу Евгению.

Он снимает ее пальцами и читает строчку, уцелевшую на полосочке.

Лето кончилось вчера, не начавшись...

Он не знал, откуда эта строчка, но она ему показалась очень важной. Он часто думал о своей жизни так же: что она закончилась, не начавшись. Тогда же ему впервые пришло в голову, что он тоже может писать.

О чем он точно не думал, так это о том, что на новом витке русской истории, через многие годы, в таком же цеху такие же молодые ребята будут уничтожать уже им написанные книги, и он будет тому свидетелем.

А еще через некоторое время его роман “История запрещенных книг” переведут на сорок языков и будут читать во всем мире. Но этого он уже не узнает, потому что будет сидеть в тюрьме, где и умрет, без права на переписку.