Цельнозор

Потому что нельзя построить современную экономику на фундаменте, в котором вместо закона лежит компромат, вместо конкуренции — договорённость, вместо независимого суда — телефонное право, а вместо государственной службы — участие в распределении ренты.

И проблема здесь даже не в том, что кто-то ворует слишком много.

Проблема в том, что система устроена так, что честно работать в ней зачастую сложнее, чем воровать, а оставаться независимым опаснее, чем быть частью общей схемы.

Коррупция в такой модели — не болезнь российской власти.

Это один из механизмов её функционирования.

И бороться с ней по-настоящему означает менять не отдельных людей, а саму конструкцию.

Отсюда и постоянное воспроизводство одних и тех же проблем. Не потому, что в стране нет умных людей, инженеров, предпринимателей или профессиональных управленцев. А потому, что институциональная среда не позволяет им свободно реализовывать свои возможности.

Есть ещё один фактор, который делает ситуацию особенно тяжёлой. Внутри самой российской власти существует множество конкурирующих центров влияния. Ведомства, силовые структуры, экономические группы, региональные элиты, различные кланы и их представители постоянно заинтересованы не только в собственном усилении, но и в недопущении усиления конкурентов.

Это создаёт систему взаимного наблюдения, подстраховки и взаимного сдерживания.

Значительная часть ресурсов, которые могли бы направляться на развитие государства, расходуется на внутреннюю борьбу, сбор информации друг о друге, поиск уязвимостей и поддержание баланса влияния.

Вместо единой управленческой системы возникает множество пересекающихся систем контроля.

Левая рука следит за правой, правая пытается ограничить левую, а обе докладывают наверх о том, насколько эффективно они борются с недостатками друг друга.

При этом никто не заинтересован в том, чтобы правила стали действительно прозрачными и одинаковыми для всех. Ведь прозрачность уничтожает значительную часть возможностей неформального влияния.

А теперь самое интересное.

Если коррупция является фундаментом власти, то её устранение означает не просто замену нескольких чиновников и принятие очередного антикоррупционного закона. Оно предполагает изменение самого принципа организации государства.

Нужны независимые суды, реальные гарантии собственности, прозрачные государственные закупки, подотчётность силовых структур, свобода предпринимательства, независимые средства массовой информации и возможность расследовать деятельность любого должностного лица независимо от его положения.

Но все эти институты имеют одну общую особенность: они ограничивают произвольную власть.

Именно поэтому их создание не может быть результатом одной только кампании сверху, если сама верхушка заинтересована в сохранении прежних механизмов контроля.

Можно сколько угодно объявлять очередную борьбу с коррупцией, создавать комиссии, публиковать декларации, проводить громкие задержания и снимать показательные сюжеты об изъятии имущества. Но пока сохраняется возможность выборочно применять закон, пока собственность зависит от политической лояльности, а должность является частью системы взаимных обязательств, коррупция будет воспроизводиться.

Она будет менять формы, фамилии, ведомства и размеры денежных потоков. Одни участники будут исчезать, другие приходить им на смену. Но сам механизм останется.

И здесь мы возвращаемся к той самой шутке про следственные действия и опасность выйти на самих себя.

Возможно, это действительно лучшая метафора всей российской антикоррупционной политики. Потому что провести настоящее расследование означает рано или поздно задать вопрос не только о том, кто получил деньги, но и о том, кто создал условия для их получения, кто обеспечил защиту, кто распределил полномочия и кто в конечном счёте оказался заинтересован в существовании всей конструкции.

А это уже совсем другой уровень расследования.

Именно поэтому главный вопрос сегодня не в том, сколько ещё коррупционеров посадят в России. И даже не в том, сколько миллиардов обнаружат в очередном особняке.

Главный вопрос гораздо проще и одновременно сложнее: может ли государство, построенное на системе личной зависимости, выборочного правосудия и неформального распределения ресурсов, самостоятельно отказаться от этих принципов?

Может ли власть уничтожить механизм, который обеспечивает её собственное существование?

Пока на этот вопрос нет ответа, разговоры о модернизации, технологическом рывке, экономическом суверенитете и национальном развитии остаются разговорами.

Когда Владимир Путин регулярно говорит о необходимости усиления этой борьбы, а чиновники в зале согласно кивают, невольно вспоминается Михаил Задорнов с его шутками о том, как государство собирается бороться само с собой.

Потому что возникает вполне закономерный вопрос: если коррупция действительно является фундаментом системы управления, то каким образом можно ликвидировать её, не затронув саму систему?

Кого именно будут увольнять? Тех, кто получает деньги? А тех, кто обеспечивает распределение этих денег? А тех, кто назначает получателей? А тех, кто контролирует силовое прикрытие? А тех, кто принимает решения о том, какое уголовное дело возбуждать, а какое не замечать?

Где заканчивается коррупция отдельного чиновника и начинается механизм государственного управления?

Это не риторическая игра. Это вопрос о природе власти.

Если чиновник ворует, но передаёт часть наверх, он не просто совершает преступление. Он участвует в определённой системе распределения ресурсов и поддержания лояльности. Если он отказывается участвовать, то может потерять должность, доступ к финансированию или даже свободу. Если он слишком много присваивает себе, его могут наказать не за сам принцип коррупции, а за нарушение установленных пропорций и договорённостей.

Получается своеобразная корпоративная этика наоборот: важно не то, что ты нарушаешь правила, а то, соблюдаешь ли ты неписаные правила тех, кто обладает реальной властью.

Именно поэтому очередной арест крупного чиновника ещё ничего не говорит о реальной борьбе с коррупцией. Возможно, это действительно расследование преступления. Возможно, перераспределение влияния. Возможно, устранение конкурента. А возможно, сразу несколько процессов одновременно.

Сам факт посадки одного коррупционера не доказывает, что система стала менее коррупционной.

Теперь посмотрим на экономические последствия.

Может ли развиваться экономика в условиях, когда собственность не гарантирована, инвестиции зависят от личных договорённостей, государственные заказы распределяются по неформальным правилам, а независимый предприниматель постоянно рискует оказаться участником уголовного дела?

Теоретически — да, какое-то время экономика может расти даже в таких условиях. Существуют природные ресурсы, внутренний спрос, внешняя торговля, накопленный промышленный потенциал, человеческий капитал. Можно получать доходы от экспорта сырья и направлять огромные бюджетные средства на строительство и производство.

Но это ещё не означает полноценного развития.

Развитие предполагает возможность долгосрочного планирования. Предприниматель должен понимать, что вложенные сегодня деньги не будут завтра изъяты по решению чиновника. Инвестор должен рассчитывать на защиту собственности. Инженер должен получать вознаграждение за результат, а не за умение договориться с нужным человеком. Государственные деньги должны направляться туда, где они принесут наибольшую пользу, а не туда, где их удобнее распределить между участниками схемы.

Коррупционная система разрушает именно эти условия.

Она повышает стоимость любого проекта, снижает конкуренцию, поощряет посредственность, вытесняет независимых участников и заставляет капитал искать не наиболее прибыльные, а наиболее защищённые способы существования.

В результате экономика начинает работать не на максимизацию производительности, а на максимизацию управляемости и извлечения ренты.

И это касается не только бизнеса. Это касается науки, образования, медицины, армии, строительства, судебной системы и практически любого государственного института.

Если назначение на должность зависит прежде всего от лояльности и управляемости, то профессионализм становится второстепенным критерием. Если бюджет распределяется по принципу личных связей, то эффективность расходов становится необязательной. Если проверяющий зависит от проверяемого или от тех же неформальных центров влияния, то контроль превращается в имитацию.