Элеонора пишет

А то в мои годы приятно, когда хоть что-то про тебя в курсе.
Очередь разошлась тихо, как расходятся после хорошего спектакля. Лёха сел на табуретку рядом со мной и налил себе воды.

— А ты что будешь? — спросил он. — Тебе ведь тоже хотелось, я видел.
Я подумала. Было ветрено, пальмы стояли на ковре, кофе пах так, как пахнет только в такие дни. Раньше я не выбирала. Просто пила, что дали, правда зная про коньяк, и обсуждала погоду.
— Без, — сказала я. — Сегодня без.
— Почему?
— Хочу проверить, вкусно ли без.

Вкусно оказалось. Хуже, чем с, но моё.
Коньяк Лёха с тех пор добавлял только по просьбе. Продажи упали, зато у нас появились люди, которые знают, что пьют. Дожил он так до той самой весны, когда началась пандемия.

Сменилось несколько человек. Кофе варили по-разному, хороший и плохой, но один не умел комментировать, другой не умел молчать, а третий вообще был не из Сухума. Когда зимой наконец похолодало и по набережной снова пошёл ветер, который сообщает, я встала в очередь, и девушка за стойкой спросила, глядя в сторону:
— Может с коньяком?
Вопрос прозвучал так просто и так громко, что очередь вздрогнула. Все отвыкли. Впереди стоял дядя в галстуке, тот самый, и я видела, как у него дёрнулось плечо, будто он хотел сказать «ну а как же», потом «ну а что, надо?», а потом всё-таки сказал то, что нужно:
— С.

Я тоже сказала «с». Холодно было. Коньяк, кстати, был хороший.

*Имена случайны. Совпадения вымышлены.

Бутылка из-под минералки стояла под стойкой пустая, Лёха посмотрел на неё, потом на людей, потом на картонку, на которой писал цены. Достал маркер. Подумал. И вывел крупно:
«Кофе. Кофе с коньяком. Скажите вслух».
Повесил на окошко. Отошёл. Налил себе воды.

Первой обернулась очередь. Она выросла до десятка человек: два милиционера, мамы школьников, парень с рюкзаком, некогда звезда футбола, дядя в галстуке, которого я помню без галстука, и ещё какие-то люди, которым надо было просто стоять рядом. Все смотрели на картонку так, как смотрят на объявление «Выход через второй этаж».

— А что, раньше было с коньяком? — осторожно спросил дядя в галстуке.
— Было, — сказал Лёха. — Всегда.
— Ты мне добавлял?
— Каждую зиму. Двадцать лет.
— Без предупреждения?
— А кто бы меня спросил?

Тишина была глубокая и почти торжественная.
— Я думал, это зерно, — сказал милиционер.
— Я думала, это давление, — сказала учительница.
— Это научно, — сказала тётя Рая, но уже не так уверенно.
И тут пошло. Сначала обида: «Ты меня спаивал!» — «Тётя Рая, вы каждый раз говорили «как вкусно»». — «Потому что кофе был вкусный!» — «Кофе был с коньяком». — «Я не выбирала!» — «А кто пил?»

Вот на этом вопросе все и застыли.
Я наблюдала, как на их лицах поочерёдно проступает всё то, что человеку удобнее не знать. Что кто-то пил двадцать зим и не спрашивал. Что кто-то, может быть, не хотел, но не отказался. Что вообще пить можно было и без, и этого никто не пробовал. Человек существо необыкновенно одарённое. Он способен объяснить себя в любой ситуации: ветром, давлением, судьбой, мамой, Богом на «Москвиче».

Самооправдание единственный вид искусства, где мы все народные таланты.
Идея, что выбор существует, пугает не потому что он трудный. Он страшный тем, что после него придётся смотреть, что ты выбрал. А там, как правило, всё не так красиво, как хотелось бы. Там «Москвич». Там сорок лет в комнате с Марадоной. Там борщ, который ты не оценил, и ночные «ты спишь?», на которые ты отвечал. Признать, что выбор существует, это как признать, что в квартире давно надо убраться, а убираться некому, кроме тебя. Гораздо уютнее считать, что мусор нанесло ветром.

Поэтому те, кому трудно выбирать сложное, и придумали, что выбор иллюзия. Теория логичная, почти благородная, а главное, бесплатная. Всё, что с тобой случается, ты просто принимаешь, как погоду. И никто не вправе спрашивать с тебя за погоду.
Первым не выдержал Анзор, как ни странно.
— Ну что вы все стоите, — сказал он. — Выбора ведь нет. Давайте любой.
— Тогда бери без коньяка, — сказал Лёха.
— Почему без?
— Раз выбора нет, тебе же всё равно.

Анзор открыл рот, закрыл, открыл. Лицо у него было как у шахматиста, у которого отобрали единственного слона.
— С коньяком, — сказал он наконец. — Но это судьба.
— Это выбор.
— Это судьба, которая выбрала с коньяком.

Лёха кивнул и налил. Уважительно, как наливают человеку, чья логика выдержала столкновение с реальностью хотя бы на уровне интонации.

Следом заговорил Дато. Он стоял, смотрел на картонку, потом на два экрана в руках, потом на очередь, которая вдруг тоже уставилась на него, и на лице у него происходило всё то, что у других происходит годами.
— Лёх, — сказал он тихо. — А как лучше?
— Значит, пора самому захотеть, — сказал Лёха. — Я двадцать зим за вас всё знал. Сегодня не знаю.

Дато подержал паузу. Потом положил оба телефона в карман, ровно, одним движением, и сказал, глядя прямо перед собой и немного побледнев:
— С коньяком.
В голосе у него, надо сказать, прозвучало больше, чем про кофе. Я не стала уточнять. На Брехаловке к вечеру и так знали, что он позвонил. Кому именно, у нас до сих пор спорят, но версия с борщом пока лидирует. Говорят, он пожалел бы, но жалеть стал иначе. Не «так вышло», а «зря я так». И это, между прочим, уже прогресс: жалеть о своём выборе привилегия взрослых.

Остальные тоже заказали вслух. Кто-то с коньяком, кто-то без, кто-то два раза передумал на ходу. Учительница сказала «просто кофе» и тут же извинилась. Тётя Рая долго смотрела на Лёху, потом сказала:
— С коньяком. Но чтобы я это знала.
— Знаете, — сказал Лёха.
— Вот и хорошо.

По умолчанию

В такие дни и погоды Лёха всегда добавлял в кофе коньяк и никогда не предупреждал об этом.

Было это давно, ещё до пандемии, когда Лёха стоял у окошка на Брехаловке, и казалось, что он стоял там всегда.

А коньяк он добавлял только в холодные периоды. Двадцать зим подряд.
Такие дни у нас узнаются сразу. С утра с моря приходит ветер, который не дует, а сообщает. Небо опускается на уровень третьего этажа. Пальмы на набережной стоят как люди, которых вызвали на ковёр. Маршрутки едут медленнее, потому что водителям тоже есть о чём подумать. В такие дни город слегка философ, и лечится это только горячим.
Коньяк стоял под стойкой в бутылке из-под минералки, чтобы не смущать. Лёха лил его в стаканчик небрежно, как перец в суп, и протягивал кофе с лицом человека, не замешанного ни в чём.

И люди пили. Самое интересное, что за двадцать зим никто ни разу не спросил. Человек делал глоток, на секунду замирал, и по лицу шла такая медленная тёплая волна, что хотелось отвернуться, чтобы не мешать. А потом начинались версии.

— Зерно, наверное, новое пришло.
— Это давление. Когда оно низкое, вкус обостряется.
— Ветер на воду действует, а кофе это вода.

Тётя Рая заявила, что в такую погоду кофе «сам согревается изнутри, это научно». Через двадцать зим Лёхин коньяк стал в городе природным явлением, вроде розовых закатов в октябре, и объяснялся так же: никто тут ни при чём.

Политику свою Лёха сформулировал мне однажды, на третьей чашке, коротко, как всё, что он говорил:
— Человек любит, чтобы ему налили, а он как бы не заметил.

Один день, девятнадцатую или двадцатую зиму, я помню в подробностях, потому что сидела на табуретке и никуда не торопилась, а это лучшая позиция для наблюдения за человечеством.

Первым пришёл Анзор. Тот самый, который знает всё и ни разу этим не воспользовался. Он положил на стойку мелочь, как кладут вещественное доказательство, и объявил:
— Выбора не существует.
— Доброе утро, — сказал Лёха.
— Это доказано. Нейробиологи установили, что решение принимается за доли секунды до того, как ты о нём узнаёшь. Ты думаешь, что выбираешь, а тебя уже выбрали. Мозг, гормоны, мама, звёзды.
— Ты сам это прочитал? — спросила я.
— Мне рассказали.
— Кто?
— Хороший человек.
— И ты ему поверил?
— Это не выбор, — сказал Анзор с достоинством. — Это так сложилось.
Теория у него, надо сказать, была удобная. Она объясняла всё: почему он не работал ни дня, почему не женат, почему в сорок лет у него в комнате Марадона. Не он выбрал, а судьба, звёзды и мама. Человека, у которого всё решено заранее, невозможно упрекнуть ни в чём. Он как пассажир поезда: вагон плохой, но состав не он водил.

Следом подошёл Дато. Дато тридцать четыре, он тонкий, лохматый и вечно в двух руках с телефоном, как с птицей, которая вот-вот вырвется. Его положение знала вся Брехаловка раньше, чем он сам. Есть Лола, добрая и надёжная, носит ему борщ в банках. И есть Нино, яркая, нервная, пишет в три ночи «ты спишь?» и никогда не объясняет, зачем.

— Я не выбираю, — сказал он, облокотившись на стойку. — Я жду знака.
— Знак тебе уже месяц подают, — сказала тётя Рая, которая возникла рядом, как всегда возникает, когда пахнет чужой судьбой. — Лола тебе борщ носит.
— Борщ это не знак. Это борщ.
— Борщ это знак, который ты можешь съесть.

Дато вздохнул так, как вздыхают люди, у которых впереди ответственность, и переложил телефон в другую руку.

Тётя Рая, к слову, тоже была в теме. Сорок лет назад она вышла замуж за покойного Гурама и рассказывала об этом всем одинаково: «Мне его Бог послал». Однажды при мне она добавила деталь: «На «Москвиче». Но Бог послал». Я долго думала, что в этой фразе главное. Потом поняла: она всю жизнь знала, что выбрала «Москвич», но признаться не могла, потому что тогда пришлось бы признать, что человека она выбирала по багажнику. А так судьба, и никаких вопросов.

Лёха налил им всем кофе. И вдруг замер.
— Ребят, — сказал он. — Коньяк закончился.
На этих словах у Брехаловки, по-моему, остановился ветер.