Бывает, что я залипаю в соцсетях. Недавно мне попался рассказ молодой японки о её путешествиях по миру. Среди прочего она поделилась историей о посещении выставки, кажется, в Сингапуре. Девушка пришла туда в юкате — лёгком летнем кимоно, — но впечатление оказалось испорчено: некоторые посетители принимали её за китаянку, а другие в её присутствии громко обсуждали и, судя по всему, осуждали так называемый японский культурный нарциссизм.
Я задумалась: а ведь это действительно интересная тема.
Под японским культурным нарциссизмом подразумевается убеждённость в исключительной уникальности японской культуры, общества и национального характера. У этого явления есть вполне конкретная интеллектуальная история — нихондзинрон (日本人論), или «теория о японцах». Это огромный пласт книг, эссе и телепередач, авторы которых рассуждают о том, чем японцы принципиально отличаются от остальных народов мира.
Например, философ Тэцуро Вацудзи в книге «Фудо: климат и культура» (風土, 1935) связывал особенности человеческого существования и культуры с природно-климатической средой. Исследователь слухового восприятия Таданобу Цунода в книге «Мозг японцев» (日本人の脳, 1978) выдвигал гипотезу об особой обработке звуков мозгом носителей японского языка. А лингвист Такао Судзуки в книге «Язык и культура» (ことばと文化, 1973) исследовал взаимосвязь японского языка, мышления и культурных представлений.
Таким образом, уникальность японцев пытались объяснить всем подряд: от муссонного климата и особенностей работы мозга до устройства языка и национального характера.
Сегодня многие из этих теорий воспринимаются критически, а некоторые их положения не выдерживают научной проверки. Но интересны они прежде всего как отражение устойчивого японского увлечения собственной уникальностью.
Сюда же относится противопоставление «своих» и «чужих». В японской культуре существуют понятия ути (内) и сото (外) — внутреннего и внешнего круга. Принадлежность к ним зависит от ситуации и характера отношений, но иностранцу действительно бывает непросто преодолеть культурную дистанцию. На этой почве иногда возникает и представление, что понять подлинную японскую душу можно, только родившись в Японии и с детства говоря по-японски. Иногда подобные аргументы звучат даже в разговорах о хайку: мол, настоящее хайку доступно только носителю японского языка.
Ещё одна составляющая — идеализация гармонии (和, ва). Японское общество нередко представляют как исключительно гармоничное, бесконфликтное, основанное на врождённой вежливости и уважении к окружающим. При этом реальные социальные противоречия и проблемы могут оставаться за рамками такой картины.
Наконец, особое место занимает представление об особой японской чуткости к повседневной жизни и природе. Многие японцы уверяют, что только в Японии по-настоящему ощущаются четыре времени года, что лишь японцам доступно тонкое переживание моно-но аварэ — чувства красоты и печали перед лицом быстротечности жизни — или ваби-саби, эстетики несовершенства и непостоянства. Разумеется,согласится с этим трудно.
Показательный пример — знаменитое хайку Басё:
Старый пруд!
От прыжка лягушки
Зазвучала вода
古池や蛙飛び込む水の音
фуруикэ я / кавадзу тобикому / мидзу-но ото
Его часто преподносят как квинтэссенцию японского мироощущения: будто только японец способен услышать в простом всплеске воды бесконечность, ощутить единство с природой и постичь дзенскую мудрость. Однако за этим стихотворением стоит вполне конкретная литературная история. В классической японской поэзии лягушка традиционно ассоциировалась с голосом и пением. Басё же играет с привычной поэтической традицией: вместо поющей лягушки предлагает нам лягушку, прыгающую в старый пруд. Это не просто мгновение природного созерцания, но и тонкая игра с литературными образами прошлого.
Чтобы оценить эту игру, необязательно родиться в Японии. Достаточно познакомиться с японской поэтической традицией.
НА ФОТО: Утагава Хиросигэ “Цветы ямабуки и лягушки”. Классический образ лягушки