Глебсмит

Пожалуй, самый мрачный текст, который я написал в своей жизни. Спасибо «России в глобальной политике», что опубликовали.

Он о том, как говорят о насилии. Доктор Решид в 1915 году называл армян «микробами в теле страны», «Радио Тысячи холмов» называло тутси «тараканами», Гиммлер говорил о Холокосте как о "работе" - и к сожалению этот язык не сказать что в прошлом. В современном мире снова невозможно говорить о жертвах своей, скажем так, активности, как о людях пусть и врагах. Ведь людей убивать же нельзя. Они конвенциями защищены и правом. Царь Давид в Ветхом завете и афиняне у Фукидида убивали не меньше, но называли вещи своими именами. Потому у войн в старом стиле был счёт и был конец. У дезинфекции конца нет: инфекцию уничтожают с запасом и пользуются услугами эпидемиолога сколько необходимо.

Но самое неприятное открытие для меня такое. Язык заразы появляется не тогда, когда враг снаружи, а тогда, когда исключаемый сидит внутри, буквально под кожей: сосед, подданный, избиратель. Исключить по-настоящему можно только в архаике. В мире, где всё связано, в таком статусе потенциально находятся буквально те самые "все". То есть проблема современных войн в том, что язык описания политики не позволяет их прекратить. И пока не появится новый язык, надеяться на мир не на недельку (пока дезинфекторы окрепнут и закупятся новыми "реактивами), а надолго - очень тяжело.

Читать это грустно. Писать было ещё грустнее.


https://globalaffairs.ru/articles/david-gleb-kuzneczov/

7 ноября - не только день Русской революции. Петроград в ноябре 1917-го стал первой костяшкой домино. За следующие пять лет рухнули еще три империи: Германская, Австро-Венгерская, Османская. Колоссальные проблемы с внутренней стабильностью имели Британия и Франция, что заставило их пойти на радикальные реформы. Карта, по которой мы до сих пор спорим о границах, нарисована тогда.
 
Но важнее карты ответ. Промышленная революция выдернула миллионы людей из деревни, где всё было понятно, и бросила в цех и в окоп, где не было понятно ничего. Человек спрашивал: кто я, почему я такой, зачем всё это. Старые элиты отвечали про трон, алтарь и сословия. Ответ даже не устарел, его просто не слышали.
 
Большевики ответили убедительно, как не крути. А дальше случилось интересное: отвечать стали и те, кто большевиков боялся. В 1919 году победители Первой мировой в Версале учреждают Международную организацию труда и пишут в её уставе, что прочный мир возможен только на основе социальной справедливости. Восьмичасовой рабочий день: Россия 1917, Германия 1918. Женщины голосуют: Россия 1917, Британия и Германия 1918, США 1920. Потом Новый курс, доклад Бевериджа про 5 главных проблем: безделье, невежество, болезни, нищету и бедность.

В итоге - концепция социального государства. Жильё, больница, школьная парта и тарелка супа - не товар, а социальная необходимость и обязанность тех, кто управляет, перед теми, кем управляют. Сегодня с этим не спорят даже самые упоротые праваки. Американцы про медицину ещё спорят, но сторонники того, что «чертовы коммунисты не заставят нас лечить бедняков» вяло отбрехиваются, ведя арьергардные бои в рамках явно проигранного дела.

Что меняется? Ответы 17-го стояли на одной опоре - на труде. Ты работаешь, значит, тебе положена доля. ИИ бьёт ровно в эту опору. Если твой труд не нужен, на чём держится твоё право на больничку и суп? Поколениями элиты на этот вопрос не отвечали: он не стоял. Нынешние, судя по всему, не заметили, что он снова в повестке.
 
На этой неделе Кремниевая долина проиграла свой маленький Аустерлиц. Сотни миллионов в суперПАКи, лучшие мозги планеты, на выходе прошли 39 местных голосований за ограничение ИИ и дата-центров из 40. Nasdaq потерял больше 2 трлн долларов. Маск, потративший на выборы почти полмиллиарда, получил на сдачу минус 10% по Tesla. Вывод прекрасен: президент Meta (то ли запрещённая, то ли нежелательная) сказала, что индустрии надо больше стараться продать ИИ как хорошую идею. Продать. Людям, которые спрашивают, кто они и зачем они теперь, предлагают презентацию.
 
Европейские элиты проигрывают выборы одни за другими и объясняют избирателю, что за каждой неудачей стоят ужасные русские. Судя по настроению в Германии, Франции, Италии и Британии выборами с таким способом объяснений дело рискует не ограничиться.
 
Есть, кстати, ответ, который элиты любят больше всех, - традиция и культурная война. «Мы всегда», «мы никогда», главное — сберечь уникальность души и пути. И это работает. В спокойные времена, когда завтра похоже на вчера, традиция вполне убедительно отвечает на вопрос «кто я». Но когда времена становятся неспокойными, она работать перестаёт: человек спрашивает уже не «кто я», а «что со мной происходит и чем, блин, это кончится». Так было в 1917-м, так будет и сейчас.
 
У человека нейросеть на работе, алгоритм в кармане, дата-центр за забором, камеры и контроль фиксируют каждый его хрюк, потому он хочет понять, как это устроено и где в этом место для него. Ему нужна связная картина мира, в которой технологии объяснены, а не заговорены. «Мы всегда» хорошо звучит со сцены, зал даже хлопает. Но когда "всегда" начинает рваться на глазах, этого мало. Помимо традиции и культурной войны нужен другой набор ответов: про труд, про место человека рядом с машиной, про то, что ему положено, когда его работа больше не нужна.

Вэнс, как дядька молодой, судя по его выступлению после катастрофы республиканцев, это понял первым. До Европы, как обычной, так и восточной, такое понимание всегда доходит вторым темпом. Хорошо бы в этот раз не на нашем примере учились "как не надо".

Американские выборы справедливо читают как «синее цунами». Под волной этой лежит сюжет поинтереснее: люди впервые массово проголосовали против того, как Силиконовая долина строит будущее, и деньги долины ничего с этим поделать не смогли. Разгромлена в политическом смысле оказалась сама идея «прогресса» в изложении Маска, Альтмана, Тиля и компании.

1. Референдумы. По всей стране одновременно с выборами местные сообщества выносили ЦОДы на голосование: больше 40 референдумов в 10 штатах только один день. «Прогресс» проиграл их, считай, все. Голосовали за разное: запреты, моратории, лимиты по мощности и за то, чтобы без согласия жителей ничего не строилось. Кое-где запрет вписывали в уставы территорий заранее, когда никакого проекта ЦОДа ещё нет. Буквально на всякий случай. Опросы показывают, что ЦОД у себя готов у себя под боком видеть примерно каждый десятый американец.

2. Кандидаты. Выигрывали те, кто раньше, громче и твёрже выступил против ЦОДов. Проигрывали те, кто резал ленточки на открытиях и держал акции застройщиков. Поздний разворот не спасал: губернатор Техаса сам ввёл мораторий за два месяца до выборов и всё равно проиграл кандидату, который обещал мораторий раньше него. К осени защищать ЦОДы публично не решался вообще никто, включая республиканцев, идущих на деньги строителей ЦОДов.

3. Счёт за свет. Это вход в тему. Абстрактная инфляция получила адрес: огромное здание на бывшем поле за городом. Дальше - земля, вода и право решать. Соседям ЦОДов предлагали бесплатное электричество, и кандидат с этим предложением проиграл. Голосовали за сельхозземлю, за воду в кране и против решений о стройке, которые принимались без людей. Проекты ЦОДов изначально были не очень популярны, поэтому согласовывались под соглашения о неразглашении, а землю и воду с местными сообществами обсуждали уже после сделки. В результате референдумы отменяли и договоры, которые подписала собственная местная избранная власть.

4. Двойной счёт. Старый завод коптил, но давал городу работу. У ЦОДа после стройки остаются считанные десятки рабочих мест, а продукт, который он производит, нацелен на то, чтобы заменить работу тех, на чьей земле он стоит. Отсюда профсоюзная линия этих выборов: профсоюзы поддерживали противников ЦОДов. Индустрия понимает непопулярность роста цен на энергию и отвечает обещанием ухода из общей сети. Новое предложение Долины: ЦОД на собственном электричестве. Проблему с тарифом это снимает, остальное остаётся: поле занято, вода уходит, решили без граждан. К этому добавляется труба электростанции. Предложение: "ну ок, запитаем ИИ-инфраструктуру без роста тарифа" не прошло.

5. Деньги стали меткой. Маск потратил почти 500 млн, его кандидаты проиграли там, где он вкладывал больше всего. Криптовалютные комитеты в 2024 году за $40 млн выбили сенатора, который им мешал; сейчас вложили против него в разы больше, а он выиграл и вернулся. Комитеты, спонсируемые ИИ-индустрией к осени опустили руки буквально и почти перестали тратиться на конкурентные гонки, давая копейку только тем, кто точно пройдет. При этом провели десятки миллионов долларов трат через свежие компании-прокладки. Чтобы не светить подрядчиков. Ситуация такова, что сегодня брать деньги у Долины для лоббиста, пиарщика или политика – это все равно что брать деньги у наркокартелей.
Общая волна понятно тоже работала: инфляция, война в Иране, бензин. Но там, где те же деньги Долины два года назад побеждали, теперь они проиграли катастрофически.

Почему это произошло? Долина привыкла к пользователю. Ему платят скидкой или бесплатным тарифом, его согласие имеет цену, задача в том, чтобы её подобрать. И тут выяснилось, что на участки приходят люди с логикой не пользователя, а хозяина. А хозяина спрашивают до сделки, и его «нет» цены не имеет. Обещание изобилия, с помощью которого техномагнаты продвигали свою версию «будущего» воспринимается уже по-другому. Буквально «ты станешь не нужен». В результате "прогресс" в версии техномагнатов встретил пользователя, который в упор не видит кнопку «Принимаю условия» как ее не подсовывай. Пока только в Штатах, но полагаю далее везде.