точка

И там, где сходятся эти точки, возникает гомункулус в виде кастрированной звёзды — кабинетного администратора публичной речи, который пригвожден тем фактом, что доля его такова, что только и остаётся обгладывать кости с Фрейдов да Лаканов. Так что же, аналитик — это вырезанный из общего нарратива писака, пишущий против течения и тем самым создающий собственное знание? И если он такая же фигура - невозможно определённая как рассекающий, прерывающий, возвращающий и чего-то стороне желающий троп, то какова точка прерывания его повторения? Судьбы не менее трагичной, судьбы, пусть сколько угодно омерзительного в своей оболочке, сакрального объекта.

Аналитическая фигурация.

Повторение — то бесконечно многое, у чего психоанализ находится в долгу. Долг этот настойчиво себя предъявляет через всю аналитическую историю: пресловутое «совершенствование» теории раз за разом спотыкается о повторяемость собственных неаналитических отходов, вскрывающихся в полотнах узнаваемым амбре даже самых выхолощенных теорий. Это повторение можно выводить из так называемого принципа гомеостаза, или, напротив, из бреши в системе, назойливо, в слепом неистовстве проговаривающей своё отчуждённое присутствие. Во многом именно оно, повторение, является в своём развороте выстроенным заиканием. Заиканием, которое не сталкивается с внешней помехой, но присваивает ее как опорную точку льющегося красноречия. Ведь если прекрасные речи прекрасны одинаково, то речи, спотыкающиеся на каждой прямой, прямую эту искажают по-своему. Таков психоанализ: не проглатывая тревогу, он спотыкается о ее объект постоянно, будто бы меньше всего имея возможности это скрывать. Именно по тревоге распознаёт один аналитик другого, не греша душой, в тревогу эту «коллегу» окунуть сполна, как в грязную лужу. Если есть что-то прекрасное в анализе, так это его выдающаяся ненависть, превозмогающая всякую любовь, но даже и этим прекрасным мы уже очаровались сполна. Там же, где в анализе наступает согласие, заканчивается его практический потенциал, сама конфигурация рассогласованности становится мерилом нового союза. Так как анализ — не партия, следовательно, полукриминальный картель. То, что партия — это всего навсего вообразивший себя ею картель - эту банальность мы, конечно, уяснили. Уяснили с небольшой опечаткой: покуда картель расходится раз в четыре года, то к партии он никакого отношения не имеет. Поэтому и экспликация желания самого аналитика — дело темное, ибо есть некое фундаментальное желание Фрейда, чьими наместниками аналитики и являются. То, что желание это могло бы вписаться в вожделения львиной части анализантов, похоже, аналитиков не смущает, а в случае чего, всегда можно оклеймить анализанта анализантов дидактическими. Указание Пасынковой здесь вполне уместно. Сакрализация аналитического желания как желания чистого или, напротив, коллективно замаранного создаёт карикатурную сцену: получается, можно действительно желать как некий психоаналитик. Удивительным образом так оно и получается, мы вполне перенасыщены аналитиками, которые желают как Лакан и не просто не скрывают обожания, а всеми внешними атрибутами вопят об этом. На уровне же супервизий мы получаем образцово-показательное присвоение голосовой модальности аналитика — таинственной ситуации, где новопоступивший аналитик настолько сомневается в своём аналитическом положении, что только съеденный голос супервизора может удержать его на плаву. Раньше была этика обустройства кабинета, теперь же нам необходим курс загадочной аналитической речи,
психоаналитические ателье увенчанные практикой интерпретативного дефиле, лишь бы быть на эстетической высоте самой несуществующей профессии. Не говоря уже о том, что реклама аналитических сессий все больше и больше походит на анкеты с сайтов интимных услуг, хотя в последнем положении больше истины, чем иронии. Так, потеряв воспроизводимость тропа психоаналитика, мы боимся утратить и саму специфику деятельности.

Уже в восьмом семинаре можно вычитать, что Лакан размещает аналитика в точку сцепления фигурации судьбы анализанта.
С той поправкой, что никакую судьбу он ему, собственно, не демонстрирует.
Психоаналитик как объект противостоит, ристоризирует до абсурда эту фигуру. Разламывая генетическую модель. Но вот загвоздка: лишён ли сам аналитик своей собственной судьбы? Нам могут сказать, что судьба аналитика — быть аналитиком и ничем больше, желать как аналитик, конечно, не анализанта, но что-то своё, скромное, аналитическое. И тут мы сходимся с показательным моментом идеологии анализа. Анализ пытается длить идентификационное желание Фрейда как собственную опору, точку сохранности, обтачивая это желание во все удобные ему карикатуры, будь то желание отказывать, или тяготение к славе.

ВНИМАНИЕ! Перенос лекции с ПЯТНИЦЫ 19:30 на СУББОТУ 19:30.