Психология Счастливой Жизни💜
tg1.1 тыс. подписчиков
Открыть пост ↗
Бион о своем анализе у Кляйн (из «All My Sins Remembered», 1985)
«Мелани Кляйн, о которой я был наслышан и которую имел возможность пару раз наблюдать со стороны, была красивой, статной и немного пугающей женщиной. Мой прежний опыт общения с женщинами не внушал оптимизма и не способствовал вере в успешный исход. Тем не менее, я отправился к ней на встречу. Я пытался показать, что достоин её внимания, но она то ли не поняла, то ли предпочла проигнорировать — уж не знаю, что именно из этого — огромную значимость [моего] ордена «За выдающиеся заслуги». Поскольку я и сам-то с трудом верил, что эта награда была чем-то большим, чем просто косметическим прикрытием моей трусости (реальность которой никогда не вызывала у меня ни малейших сомнений, ведь я отлично помнил свои тогдашние чувства), я подумал, что её неосведомленность могла подкрепляться её неверием в моё выдающееся мужество. Короче говоря, у меня не было ничего, что бы могло подкрепить мою заявку. Тем не менее, она согласилась меня взять. Как я собирался оплачивать её гонорары и читать её психоаналитические теории (я заглядывал в них и не мог понять ничего из того, что прочитал) — я понятия не имел.
Мой анализ протекал в русле, которое я склонен считать вполне обычным: я пересказывал массу повседневных забот: переживания о ребёнке, о доме, финансовые тревоги — в особенности о том, где найти деньги на оплату психоанализа и при этом обеспечить жильё и уход для младенца. Оглядываясь назад, я думаю, что мои таланты попрошайки вполне могли бы позволить мне стать нищенствующим монахом — если, конечно, в этой профессии нет какого-то механизма, изымающего у монаха те деньги, которые он собирает или утаивает. Миссис Кляйн оставалась невозмутимой и неподвижной. Я был очень рад этому, но это не заставило меня прекратить высказывать мои жалобы. Переосмысливая это сейчас, думаю я ожидал, что меня будут содержать в условиях того, что я считал весьма умеренным достатком. Почему и на каких основаниях я полагал, будто общество нуждается в моем дальнейшем существовании — загадка, тем более что сейчас я вряд ли гожусь или представляю ценность для какого-либо социума, будь то в гражданском или военном плане. Однако Мелани Кляйн было не так-то просто отвлечь от её убеждения в том, что вселенная не подчиняется нуждам и желаниям человеческих существ, даже когда они приходят к ней в анализ.
Когда я заболел желтухой и не мог посещать сессии, мне всё равно приходилось их оплачивать. Поскольку за свою болезнь мне приходилось расплачиваться ещё и тем, что я не мог брать плату со своих пациентов за пропущенные по моей вине сессии, я быстро усвоил, что болезни или несчастья — весьма дорогие удовольствия.
Поэтому я явился на одну из сессий в свое обычное время, не видя особой необходимости предупреждать её о том, что я «вылечился» (по мнению моего врача, это было не так) и собираюсь вернуться к своему привычному графику. Так что Миссис Кляйн была застигнута врасплох и не смогла меня принять, так как была занята другими делами, запланированными из-за того, что она меня не ждала. Я вернулся в Айвер.
Я не стал проверять свой следующий счёт, чтобы узнать, взяла ли она с меня оплату за сессию, которую не смогла провести. Возможно потому, что мне хотелось сохранить повод для обиды, а может потому, что я не надеялся добиться справедливости — не знаю.
Я поправился, вернулся к работе и к собственному анализу, поклялся «больше никогда так не делать» и, как обычно, неизменно делал то, что клялся себе никогда не делать. Я усердно посещал свои психоаналитические сессии. Когда я получал интерпретацию, я лишь в редких случаях чувствовал, что она верна; чаще я думал, что это ерунда, о которой не стоит спорить, поскольку я относился к интерпретации не более чем как к выражению еще одного мнения миссис Кляйн, не подкрепленного никакими доказательствами. Те интерпретации, которые я проигнорировал, не понял или на которые никак не отреагировал, позже оказались верными. Но было непонятно, почему я считал их более верными, чем тогда, когда я их опровергал или оставлял без внимания. Самыми убедительными были те, что, казалось, гармонировали с тем, что я сам знал — или что говорила миссис Кляйн — о моей личности. Она пыталась передать мне свои интерпретации того материала, который улавливали её органы чувств. Но действенность её методов зависела от моей восприимчивости. Это ничем не отличается от любой другой формы человеческой помощи — должно быть что-то или кто-то, кто желает её принимать.
Как банален этот вывод! Как очевиден! Как неизменно этот факт становится ясным, и как часто его игнорируют. И всё же готовности к сотрудничеству между учителем и учеником трудно достичь, когда участники процесса — люди. Этому банальному наблюдению, казалось, оказывалось более жестокое сопротивление именно в моем случае - когда именно мне приходилось прислушиваться к тому, что говорили мне мои собственные ощущения, даже с помощью Мелани Кляйн. Но шло время, и я всё больше смирялся с тем фактом, что даже она не может заменить мне мои собственные ощущения, интерпретации того, что эти ощущения мне подсказывают, и делать за меня выбор в случае противоречий. Я не стал более восприимчивым к её взглядам, но стал лучше осознавать мое несогласие с ними. Как бы то ни было, в моем опыте с ней было нечто, что заставляло меня испытывать к ней благодарность, и одновременно вызывало желание освободиться от бремени времени, денежных затрат и усилий, связанных с этим процессом.
Наконец, спустя несколько лет, мы расстались. Она, как мне кажется, считала, что мне ещё много нужно узнать от неё, но согласилась на завершение — отчасти, без сомнения, осознав, что с УРБ [Уилфреда Рупрехта Биона] уже хватит.
Однако я ошибался, полагая, что мы видели друг друга в последний раз и что я свободен. Но я не буду забегать вперед в этой истории.»
«Мелани Кляйн, о которой я был наслышан и которую имел возможность пару раз наблюдать со стороны, была красивой, статной и немного пугающей женщиной. Мой прежний опыт общения с женщинами не внушал оптимизма и не способствовал вере в успешный исход. Тем не менее, я отправился к ней на встречу. Я пытался показать, что достоин её внимания, но она то ли не поняла, то ли предпочла проигнорировать — уж не знаю, что именно из этого — огромную значимость [моего] ордена «За выдающиеся заслуги». Поскольку я и сам-то с трудом верил, что эта награда была чем-то большим, чем просто косметическим прикрытием моей трусости (реальность которой никогда не вызывала у меня ни малейших сомнений, ведь я отлично помнил свои тогдашние чувства), я подумал, что её неосведомленность могла подкрепляться её неверием в моё выдающееся мужество. Короче говоря, у меня не было ничего, что бы могло подкрепить мою заявку. Тем не менее, она согласилась меня взять. Как я собирался оплачивать её гонорары и читать её психоаналитические теории (я заглядывал в них и не мог понять ничего из того, что прочитал) — я понятия не имел.
Мой анализ протекал в русле, которое я склонен считать вполне обычным: я пересказывал массу повседневных забот: переживания о ребёнке, о доме, финансовые тревоги — в особенности о том, где найти деньги на оплату психоанализа и при этом обеспечить жильё и уход для младенца. Оглядываясь назад, я думаю, что мои таланты попрошайки вполне могли бы позволить мне стать нищенствующим монахом — если, конечно, в этой профессии нет какого-то механизма, изымающего у монаха те деньги, которые он собирает или утаивает. Миссис Кляйн оставалась невозмутимой и неподвижной. Я был очень рад этому, но это не заставило меня прекратить высказывать мои жалобы. Переосмысливая это сейчас, думаю я ожидал, что меня будут содержать в условиях того, что я считал весьма умеренным достатком. Почему и на каких основаниях я полагал, будто общество нуждается в моем дальнейшем существовании — загадка, тем более что сейчас я вряд ли гожусь или представляю ценность для какого-либо социума, будь то в гражданском или военном плане. Однако Мелани Кляйн было не так-то просто отвлечь от её убеждения в том, что вселенная не подчиняется нуждам и желаниям человеческих существ, даже когда они приходят к ней в анализ.
Когда я заболел желтухой и не мог посещать сессии, мне всё равно приходилось их оплачивать. Поскольку за свою болезнь мне приходилось расплачиваться ещё и тем, что я не мог брать плату со своих пациентов за пропущенные по моей вине сессии, я быстро усвоил, что болезни или несчастья — весьма дорогие удовольствия.
Поэтому я явился на одну из сессий в свое обычное время, не видя особой необходимости предупреждать её о том, что я «вылечился» (по мнению моего врача, это было не так) и собираюсь вернуться к своему привычному графику. Так что Миссис Кляйн была застигнута врасплох и не смогла меня принять, так как была занята другими делами, запланированными из-за того, что она меня не ждала. Я вернулся в Айвер.
Я не стал проверять свой следующий счёт, чтобы узнать, взяла ли она с меня оплату за сессию, которую не смогла провести. Возможно потому, что мне хотелось сохранить повод для обиды, а может потому, что я не надеялся добиться справедливости — не знаю.
Я поправился, вернулся к работе и к собственному анализу, поклялся «больше никогда так не делать» и, как обычно, неизменно делал то, что клялся себе никогда не делать. Я усердно посещал свои психоаналитические сессии. Когда я получал интерпретацию, я лишь в редких случаях чувствовал, что она верна; чаще я думал, что это ерунда, о которой не стоит спорить, поскольку я относился к интерпретации не более чем как к выражению еще одного мнения миссис Кляйн, не подкрепленного никакими доказательствами. Те интерпретации, которые я проигнорировал, не понял или на которые никак не отреагировал, позже оказались верными. Но было непонятно, почему я считал их более верными, чем тогда, когда я их опровергал или оставлял без внимания. Самыми убедительными были те, что, казалось, гармонировали с тем, что я сам знал — или что говорила миссис Кляйн — о моей личности. Она пыталась передать мне свои интерпретации того материала, который улавливали её органы чувств. Но действенность её методов зависела от моей восприимчивости. Это ничем не отличается от любой другой формы человеческой помощи — должно быть что-то или кто-то, кто желает её принимать.
Как банален этот вывод! Как очевиден! Как неизменно этот факт становится ясным, и как часто его игнорируют. И всё же готовности к сотрудничеству между учителем и учеником трудно достичь, когда участники процесса — люди. Этому банальному наблюдению, казалось, оказывалось более жестокое сопротивление именно в моем случае - когда именно мне приходилось прислушиваться к тому, что говорили мне мои собственные ощущения, даже с помощью Мелани Кляйн. Но шло время, и я всё больше смирялся с тем фактом, что даже она не может заменить мне мои собственные ощущения, интерпретации того, что эти ощущения мне подсказывают, и делать за меня выбор в случае противоречий. Я не стал более восприимчивым к её взглядам, но стал лучше осознавать мое несогласие с ними. Как бы то ни было, в моем опыте с ней было нечто, что заставляло меня испытывать к ней благодарность, и одновременно вызывало желание освободиться от бремени времени, денежных затрат и усилий, связанных с этим процессом.
Наконец, спустя несколько лет, мы расстались. Она, как мне кажется, считала, что мне ещё много нужно узнать от неё, но согласилась на завершение — отчасти, без сомнения, осознав, что с УРБ [Уилфреда Рупрехта Биона] уже хватит.
Однако я ошибался, полагая, что мы видели друг друга в последний раз и что я свободен. Но я не буду забегать вперед в этой истории.»
Новый список