Derrunda I Философский портрет

Суверенность затеянной человеком игры предполагает известную дистанцию между ним и собственным образом. Однако постепенно утрачивается сама возможность распоряжаться этой дистанцией: она становится территорией чужих желаний, в многоголосии которых вызревает совместный миф. Он длится и в отсутствие своего источника, предъявляя права даже на неопределенность и излагая случайности как свидетельства своей неотвратимой правоты. Подробности приобретают почти неправдоподобную отчетливость, однако их бесконечное умножение не позволяет окончательно очертить силуэт. Гиперартикулированная ясность сохраняет призрачность, оставаясь перенасыщенной неполнотой, для которой очередная конкретность живого присутствия рискует оказаться атавизмом, пережитком действительности, уже присвоенной мифом.

Что же остается от суверенности человека, если начатая им игра продолжается в чужих желаниях, а его образ не только переживает отсутствие своего носителя, но и способен опережать его жизнь, заранее притязая на смысл еще не случившегося?

В немецком языке есть слово die Untoten, «немертвые» или «нежить». Опровергая знакомое человеку состояние, оно дает имя чудовищу, однако отрицания мало, чтобы определить до конца нечто перед нами. На немецком отрицается смерть, эквивалент в русском идет от обратного: он отрицает жизнь. Однако воображаемое существо не становится ни вполне живым, ни вполне мертвым. Мы по-прежнему пользуемся привычным различением жизни и смерти, благодаря которому вообще способны узнать необычное, только теперь ни одна из категорий не охватывает новый предмет целиком. Зазор между соперничающими категориями приводит оба понятия к не завершающейся мутации, выплескивающей новые значения. Напряжение, охватывающее язык, которому не удается в достаточной мере охватить артикулируемое человеком, его же автором, требует разрешения. Изменение словарных значений не поможет, так как проблема кроется во внутреннем противоречии самого наименования. Смысловые грани наделяют длительностью то, что длиться не должно, при этом одновременно в обоих направлениях: оно длится и как то, что умерщвлено, и как то, что живо, есть. Чудовище словно притягивается к пределам знакомого человеку и слову мира, расширяя его посредством тех же понятий, которые проводят однозначные границы. В них мыслит человек.

Нечто похожее происходит с образами, создаваемыми человеком для собственного взгляда. Мы ведь постоянно представляем больше, чем видим, достраивая отдельные черты до воображаемой полноты. Порой достаточно случайного выражения лица, чтобы угадать характер или вообразить целую биографию. Причем эта полнота кажется принадлежащей самому изображенному человеку, хотя возникает благодаря нашему взгляду, что опережает непосредственное впечатление. Иной раз взор задерживается еще до того, как мы успеваем понять причину собственного влечения: что-то уже откликнулось в нас, и образ позволяет этому внутреннему, еще недостаточно определенному избытку обрести очертания. Тут мы встречаем желание, пока спутанное в клубок из стремлений понять, описать, предвидеть и взаимодействовать иным способом. В витиеватую колыбель его забрасывает случай, отголосок внешнего мира, резонирующий с присутствием в мире. Желание постепенно осваивает возможности присутствия во внешнем мире, разумеется, через нас, а воображаемая полнота приобретает особенную притягательность, будто обещает осуществление того, о чем сам желающий пока не знает.

Авель Тиффож, герой «Лесного царя» Мишеля Турнье, именует себя людоедом, пусть и не вкушал когда-либо человеческой плоти. Его влечет другая пища: повсюду он вычитывает знаки собственного предназначения. Оно остается неизвестным, раз за разом ускользая, зато постепенно обретает силуэт благодаря этим находкам. Чем больше действительности удается вместить во внутренний миф, тем обширнее становятся его притязания. Оттого в герое разгорается семиотический голод, возрастающий по мере насыщения. Взгляд становится плотоядным, стремится ощупывать каждый штрих реальности, подозревая за ним знак, пока желание не начинает поглощать саму способность к истолкованию. Причем острота восприятия может лишь возрастать, побуждая прочерчивать удивительные соответствия между эпизодами, где прежде ничего не замечалось. Миф дирижирует контактом с миром и нитями биографии; с ним все труднее встретить в действительности нечто, способное поколебать его, поскольку даже неожиданное оказывается пригодным для продолжения. Таким образом, истолкование уже участвует в осуществлении предназначения, которое взялось искать. Ars sitis insatiabilis.

Внутренней плотоядности тесно внутри имеющегося, ее самой почти всегда слишком много, чтобы она не смотрела на внешнее без жажды экспансии. Природа такого созерцания способна изменять сам облик желаемого. Дез Эссент, герой романа Гюисманса «Наоборот», умел желать с размахом, играя с онтологическими иерархиями. Пресытившись изысками бутафории, он оживил принцип в названии книги и сделал предметом своих мечтаний живые цветы, похожие на искусственные. Природа сошлась с собственным отражением – теперь ей предстояло быть застигнутой в подражании. Когда прибывают разнообразные растения, герцог любуется странной, почти болезненной телесностью. Листья напоминают ему то пораженную кожу, то обнаженную плоть; вершину восхищения ему даруют экзотические хищники из царства флоры, объявленные пером Гюисманса растительными монстрами или гулями. Уже во сне яркое впечатление настигает дез Эссента в обличье кошмара. Растительные формы переселяются в женское тело, превращая его в пугающее воплощение недавних образов. Фантазии эстета, продолжившие разрастаться без его участия, обращаются на самого созерцающего, принуждая его пережить то, чему он прежде предавался как эстетическому удовольствию. Чувственная монструозность проступает в контурах наслаждения, удовлетворяя желание бодрствующего сознания с лихвой.

Аналогичные метаморфозы возможны и в отношении человеческих изображений. Их создают для людей, ими любуются, о них грезят, а затем начинают ожидать от живого человека соответствия той полноте, которой наделили его образ. Причем изображение способно продолжать свое существование в чужих взглядах, обретая новую интенсивность даже тогда, когда предоставивший ему лицо человек давно изменился. В чужом воображении оно обзаводится собственной историей, участвуя в желаниях, о которых его первоначальный носитель может даже не подозревать.

Иной раз именно изображение начинает определять, каким должен предстать человек, чтобы в нем узнали его самого. Тем самым оно вынуждает свой прообраз искать сходство с эпигоном - собственным изображением, успевшим прожить совсем другую жизнь в постороннем воображении. Две длительности – человека, являющегося, и образа, преследующего, – расходятся.

Оттого занятны амбиции в меме о прародительнице семиотических чудовищ. Последнее селфи должно сохранить ее облик до превращения, хотя самому телу вовсе не обязательно претерпевать изменения. Она намеревается сделать собственный образ произведением искусства, претендующим на преображение природы других людей. Ее потомство вызреет в зрителях, чей взгляд воспитает жажда, идущая по каждому знаку, наделяя изображение собственной плотоядностью. И замысел вполне может удаться. Однако с полнотой воплощения замысла окрепнет и связь желания с внешним, постепенно ослабляя суверенность воли прародительницы, ее авторства. Каждое творение движется близ границ Ничто, рискуя либо распасться, либо выйти из-под опеки своего высокогорного проводника. Чудовища будут возвращаться в чужих взглядах, наделяя ее лицо смыслами, которых она никогда не предполагала. Сама она может утратить интерес к прежнему замыслу, измениться до неузнаваемости - и все же продлится в образе той, кем однажды пожелала стать.

Обретая больше бытия, чем было внутри желающего, желание грозит превратиться в проклятие, преследующее желающего. Осуществляясь среди Других, оно не утрачивает родства со своим источником, однако осваивает новые способы существования, постепенно обращая и самого прародителя, наряду с окружающей действительностью, в территорию экспансии. Возвращение оказывается тем более странным, что человек узнает в пришедшем извне собственную оторвавшуюся тень – знакомое желание, уже обремененное чужим опытом и способное опережать его рефлексию. Вышедшее из человеческого нечеловеческое обречено осуществляться в пределах все того же человеческого, не нуждаясь в иной природе, лишь расширяя изначальное и с ним - мыслимое. Потому и проклятие не обязательно означает несбывшееся желание. Возможно, оно начинается именно тогда, когда желание исполняется настолько полно, что возвращается к породившему его человеку, заставляя переживать последствия, которых не было в его внутреннем мире.

К хэллоуину