вилисов теоретический

всё круто, и концепции детерриториализации и вненаходимости реально мощные тут, и то как он выводит это всё из изменений языка авторитетного дискурса тоже очень круто; детерриториализация вообще кажется мне очень красивой и важной моделью нюансированных слабозаметных но масштабных изменений, что с государством, что с траекториями человеческих жизней; но меня на протяжении всей книги напрягала и расстраивала какая-то кмк несправедливая передача агентности этим самым «нормальным советским людям»; понятно что с точки зрения исследователя важно вскрыть и обозначить их роль в политическом процессе; но вот Юрчак цитирует многие интервью, и я впервые из этой книги узнала — хотя это было очевидно — что существовало скептическое и насмешливое отношение к диссидентам, и распространенной была точка зрения, что советчики и антисоветчики одна хуйня, просто смена полярности; я в целом с этим согласна в тех формулировках, как Юрчак пишет — что диссиденты разговаривали на языке власти и не могли выйти за его пределы, и в этом смысле не особо отличались от тех, кому сопротивлялись; я очень хорошо эту идею понимаю на примере российской либеральной оппозиции последних 15 лет — суперочевидно что там способы мышления генерально такие же, как у системы, с которой они борются;

но мне кайнда обидно за диссидентов в широком смысле вот с какого угла; безусловно и сегодня в россии происходит какая-то детерриториализация, и миллионы людей живут не в согласии с режимом, а перформативно исполняя нужные ритуалы чтобы Продолжать Нормально Жить; и мы продолжаем видеть все вот эти примеры, как вещи противные системе могут существовать, только если не называют себя буквально тем, чем они являются: типы квиры на эстраде никогда не назовущие себя квирами, фемонационалистки и тд; короче в основе этой практики вненаходимости всё равно находится ложь + понимание, что ты лжешь, что ты не называешь вещи тем, чем они являются; Юрчак подробно пишет о роли «нормальных людей» в детерриториализации, и цитирует интервью с этими людьми, и они в целом говорят — типа ну мы жили хорошую веселую жизнь стараясь не напрягаться, политика была нам неинтересна; ну эм спасибо; мне сложно увидеть тут какую-то агентную политическую роль этих людей кроме того что система просто гниет естественным образом и они это проживают, сохраняя себя;

короче я понимаю важность того о чем пишет Юрчак с точки зрения исследования того, как происходят изменения, но конечно в разговоре об изменениях не хватает апологии активистов и диссидентов, людей, которые не играют в кошки мышки, не живут на ёбаной постиронии, а имеют смелость назвать вещи своими именами и выступить против них открыто; потому что пока «нормальные люди» в позиции вненаходимости осуществляют свой перформативный поворот и субверсивную работу по подрыву авторитетного дискурса, государства осуществляют реальное материальное насилие в отношении людей, институтов, планеты, нашего общего жизненного мира

и что ещё ужасает — какие объемы бессмысленной работы, физической и когнитивной, типа сколько бредовых операций и ритуалов, даже выполняемых формально, всё равно люди вкладывают время своей жизни в эту хуйню во имя ничего, во имя того чтобы «нормальная жизнь продолжалась»; что тогда, что сейчас; вот эта ситуация, когда даже какие-то рисковые или просто адекватные вещи допустимы, только если ты попляшешь с бубном, назовешь это не тем, чем это является, совершишь какие-то бюрократические ритуалы. как сейчас левакам в пиндосии, германии, франции каждый раз перед какой-то пропалестинской акцией жестом предложением приходится совершать какой-то неадекватный абсолютно ритуальный танец «докажи что ты не антисемит». да пошли вы нахуй) жизнь буквально одна

прочитала «это было навсегда, пока не кончилось» Алексея Юрчака; исследовательская книга про последнее советское поколение; главный вопрос, на который он отвечает — как так получилось, что конец ссср был таким внезапным, и при этом все в общем были к нему готовы; вот это парадоксальное ощущение вечной системы, которая в любой момент может лопнуть и лопается; ну и попутно детальное исследование языка и части быта этого самого последнего поколения позднего социализма;

совсем коротко аргумент Юрчака такой: после смерти джугашвили исчезает фигура и позиция, авторизующая идеологию и способная формировать метадискурс по отношению к дискурсу советского режима; то есть исчезает последняя инстанция, которая определяла «как правильно», и дальше начинается процесс гипернормализации «авторитетного языка»: власть в широком смысле начинает писать и разговаривать так, чтобы исключить любую субъективность в риторике, технически это становится возможным через копирование и подражание уже написанным текстам, тому, как было раньше; язык темпорально разворачивается к прошлому через номинализацию — замену глаголов на пресуппозиции, некие «самоочевидные истины», поддерживающие идеологию; и вслед за замораживанием языка начинается его монструозация — конструкции становятся более длинными, громоздкими, сложными для понимания; задачей языка власти становится не сказать ничего, при этом поддерживая уже не адекватную репрезентацию реальности авторитетным дискурсом, а только впечатление, что этот дискурс единственно правильно описывает реальность;

короче: конститутивный смысл играет все меньшую роль и подменяется перформативным; Юрчак буквально пишет про перформативный поворот опираясь понятно на Остина и Батлер; — форма сказанного становится важнее чем его буквальный смысл и соответствие реальности; и этот перформативный поворот приводит к тому, что 1) язык перестает быть моносемичным, допуская разнообразие смыслов; 2) советские граждане начинают все меньше буквально интерпретировать советский дискурс, а начинают творчески вчитывать в него какие-то свои смыслы, при этом продолжая формально участвовать во всех необходимых процедурах и ритуалах советского государства;

и тут Юрчак спорит с «бинарными оппозициями о социализме» — что типа обычно выделяют оф.культуру и контркультуру, советчиков и антисоветчиков, активистов и диссидентов, и что типа «обычные советские граждане» просто жили в режиме постоянного притворства, пока все не лопнуло; и Юрчак пишет, что это неадекватная модель описания того, что реально происходило; что на самом деле «нормальные советские люди» занимали третью позицию по отношению к советской реальности, позицию вненаходимости, и что ее нельзя обозначить как аполитичную или лицемерную, потому что в конечном итоге именно практики вненаходимости и непонятных/невидных государству подмен и интерпретаций в авторитетном дискурсе с сохранением его формы — и привели к такому принципиальному изменению общества, что стал возможен внезапный коллапс ссср;

он вводит кмк крутое и важное понятие детерриториализации — медленных, заметных только ретроспективно, изменений, — процесса разложения, движимого не диссидентами и оппозицией, а «нормальными людьми», переставшими буквально понимать авторитетный дискурс;