Между нами говоря

«Здравствуйте! Я закончила терапию 10 месяцев назад, и кажется, что завершение оставило шрам на сердце, который никак не заживёт. Завершили мы по желанию терапевта, и я чувствовала, что на время завершающего периода она отстранилась, была холодной, как будто у неё не было сил завершить работу как надо. Было много недопонимания в тот период. Но апогеем стала последняя встреча в клинике.

До этого мы всё время встречались онлайн. Я сказала ей, что у меня для неё есть письмо, которое я хотела бы оставить возле клиники или передать и уйти. Но она ответила, что это не по-человечески — так оставлять без какой-то интеракции, и очень настаивала на том, чтобы мы встретились в клинике на полчаса. Я не очень хотела, но выбора не было, и я согласилась. В итоге встреча была странной и скомканной, потому что в это время пришёл следующий пациент, и я поняла, что она втиснула мои последние полчаса впритык перед ним, что не дало нам по-человечески попрощаться. Я всё понимаю, бывают разные накладки, но зачем она так настаивала на этой встрече, если у нее не было времени на меня?

Сейчас я понимаю, что меня очень ранил этот диссонанс, это была долгая терапия, мы столько всего прошли за это время, и она всегда была понимающей и бережной, но, к сожалению, совсем другой при завершении. Я до сих пор злюсь на неё и не понимаю, почему она выбрала под конец так меня ранить?

Сейчас я без терапии, до сих пор боюсь снова испытать такую боль, и не знаю, как отпустить и пойти дальше.»

Привет! Сочувствую вашей ситуации. У меня тоже был трудный опыт завершения терапии, когда я чувствовала, будто бы не узнаю терапевтку, которая была рядом со мной на протяжении нескольких лет (я рассказывала об этой истории тут).

Было больно столкнуться с тем, что человек, которому я доверяла самые интимные уголки своей души, по итогу не смог оправдать это доверие. Для меня терапевт — это в первую очередь стабильная фигура, способная выдерживать взаимодействие со мной, оставаясь устойчивой и открытой; по сути, надёжный взрослый, которого не было рядом со мной в детстве. Когда реальный терапевт оказывается неспособен справиться с этой задачей и начинает отыгрывать в отношениях с клиентами что-то своё, это может ощущаться как предательство.

Мы, конечно, не можем знать, что именно побуждало вашу терапевтку поступать так, а не иначе. Но мой взгляд зацепился за фразу «она выбрала так меня ранить»: как будто это предполагает осознанное причинение вреда. Но зачастую бывает так, что люди просто не справляются с отношениями — не осознают до конца свои чувства, не находят конструктивных способов совладать с ними, совершают хаотичные действия в попытках исправить ситуацию, которые лишь усугубляют её. К сожалению, с терапевтами такое тоже может случиться.

Я говорю это не с целью оправдать вашу терапевтку — её действия ранили вас, и это важно признать. Но, возможно, вам будет чуть легче с идеей о том, что это могло произойти не из-за того, что она сознательно выбрала причинить вам боль. Кажется, что вам пришлось столкнуться с горьким, болезненным и очень человеческим опытом — несовершенством значимого взрослого, невозможностью по-настоящему положиться на него. Если в вашей жизненной истории подобный опыт уже присутствует, это может усиливать интенсивность ваших переживаний сейчас.

Продолжать злиться, грустить и недоумевать в этих обстоятельствах — совершенно нормально. Это были значимые для вас отношения, и нужно время, чтобы отгоревать их. Возможно, вам придётся по душе идея написать ещё одно письмо, в котором вы сможете разместить все ваши чувства, связанные с завершением терапии. Не для того, чтобы отправить его терапевтке, но для себя: такие ритуальные практики могут помогать при проживании горя.

Надеюсь, что со временем у вас появятся силы для того, чтобы попробовать ещё раз — и что вам удастся найти терапевта, который сможет стать для вас по-настоящему надёжной опорой.

#поговоритьобэтом

Вы можете задать любой волнующий вас вопрос анонимно по ссылке, и я опубликую ответ в канале.

«Пойти на терапию — это как отправиться в горы, чтобы сразиться с дьяволом с мачете в руках.

И обнаружить, что ты и есть этот дьявол, эти горы и это мачете»

— @citlamg98 в threads

#цитаты

История истерии: как Фрейд открыл концепцию психической травмы (а потом закрыл её обратно)

Продолжу тему последнего поста.

Читала о нашумевшем деле Джейн Доу и вспоминала историю времён зарождения психотерапии, о которой рассказывает Джудит Герман в книге «Травма и исцеление». В начале двадцатого века психиатры-первопроходцы, такие как Пьер Жане и Зигмунд Фрейд, бились над разгадкой причин возникновения истерии — странной болезни, поражавшей только женщин, с вычурными симптомами вроде амнезии, слепоты и паралича, которые не имели под собой никаких физиологических оснований (один историк метко определил истерию как «драматическую медицинскую метафору для всего, что мужчины считали таинственным и неуправляемым в противоположном поле»).

Ежедневные, зачастую многочасовые встречи с пациентками независимо друг от друга привели Жане и Фрейда к схожим выводам: пережитые женщинами травмирующие события, вытесненные из сознания, являлись источником истерических симптомов. Клиницисты выяснили, что симптомы истерии могут ослабевать, когда травматические воспоминания и сопровождающие их тяжёлые чувства заново осознаются и облекаются в слова — этот метод «лечения беседой», как назвала его пациентка коллеги Фрейда Анна О., лёг в основу современной психотерапии.

В 1896 году Фрейд публикует работу «К этиологии истерии», в которой делает радикальное заявление: в основе истерии лежит травма сексуализированного насилия, пережитого пациентками в детском возрасте. Симптомы этого загадочного заболевания — ни что иное, как ответ психики на пережитую эксплуатацию. Совершив это по-настоящему прорывное открытие, Фрейд рассчитывал на славу и признание, но в ответ получил звенящую тишину: респектабельные венские буржуа оказались совершенно не готовы поверить в то, что их друзья, соседи и коллеги, в высшей степени приличные мужчины, массово насилуют своих дочерей.

Столкнувшись с социальными последствиями своей идеи, Фрейд отрекся от неё, а вместе с этим и от своих пациенток. На руинах травматической теории истерии он построил психоанализ, объявивший источником невроза не реальный опыт насилия, но фантазии, тайные желания и внутренние конфликты. Исследования психической травмы фактически прекратились вплоть до Первой Мировой войны.

Что связывает эту историю из конца 19 века с современным делом о групповом изнасиловании?

Реакция общества, направляющего свой гнев на пострадавших от насилия, а не на его авторов. Фрейд, столкнувшись с остракизмом со стороны научного сообщества, перестал верить своим пациенткам и выбрал смотреть на реальные травматические воспоминания как на инфантильные сексуальные фантазии. Люди, которые ищут несостыковки в рассказе студентки Корнелла о насилии над ней, обличают её «аморальное» поведение и пытаются деанонимизировать её, чтобы проверить, насколько она вообще заслуживает доверия, руководствуются той же неспособностью признать, что даже самый симпатичный человек может совершить зло, и его жертвой может оказаться любой из нас, да, даже тот, кто хорошо себя вел и не расстраивал Дедушку Мороза.

Именно поэтому наш проект, помогающим людям, которые пережили сексуализированное насилие в детстве, называется «Тебе поверят». Потому что со времен Фрейда прошло больше века, а пострадавшим продолжают не верить — чаще, чем вы хотите и можете себе это представить.

Я буду и дальше работать для того, чтобы это менялось.