Анатолий Добин

Почему нам иногда спокойнее в буре, чем в покое?

Есть люди, которые всю жизнь жалуются, что им никак не удаётся пожить спокойно. Постоянно что-то случается, всем от них чего-то нужно, приходится со всем разбираться, решать чужие проблемы. Иногда они страшно устают и мечтают об одном: чтобы наконец все оставили их в покое.

И вот наступает день, когда никто ничего от них не хочет. Казалось бы, можно наконец пожить для себя. Но почему-то именно здесь человеку становится неспокойно. Он начинает искать, чем заняться, кому позвонить, что ещё необходимо сделать. А если ничего срочного нет, довольно быстро находится дело, которое можно в собственной голове сделать чрезвычайно срочным.

У Лермонтова есть строки, которые на первый взгляд кажутся странными. Хотя, думаю, он очень хорошо знал по себе, о чём писал.
«А он, мятежный, просит бури, Как будто в бурях есть покой!»

Почему человек может искать покой именно в буре?

Может быть, потому, что в буре ему понятно, что делать, как жить. Нужно спасать корабль, справляться с опасностью. А когда буря заканчивается, исчезает и необходимость постоянно действовать.

Но если посмотреть глубже, иногда оказывается, что человек уже давно носит внутри себя собственную бурю, о существовании которой почти не подозревает.

Внешняя опасность как будто даёт его внутренней тревоге понятный предмет. Теперь хотя бы ясно, чего бояться и с чем бороться. И тогда человек может бессознательно создавать новые неприятности, словно его внутренняя буря ищет себе место во внешнем мире.

Есть здесь и другая интересная вещь. Некоторые люди удивительно хорошо чувствуют других. Они входят в комнату и почти сразу замечают, кто раздражён, кто расстроен, кому нужна помощь. Ещё никто ничего не попросил, а они уже знают, что нужно сделать.

Окружающие ценят эту способность. Да и сам человек вполне может считать её одним из своих главных достоинств.

Но что происходит, когда реагировать больше не на что? Когда никто ничего не требует, все прекрасно справляются сами, никого не нужно спасать?

Иногда обнаруживается, что человек прекрасно знает, как обходиться с чужими состояниями, но почти не понимает, что происходит с ним самим.

Винникотт различал два способа человеческого существования: doing и being. Doing связано с действием, с тем, что мы делаем во внешнем мире. А being, бытие, с самой возможностью чувствовать себя существующим, живым, настоящим, даже когда ничего не нужно делать.

И вот что интересно. Человек может прекрасно овладеть первым и испытывать большие трудности со вторым.

Возможно, когда-то ему приходилось прежде всего учитывать настроение других, угадывать их ожидания, заранее понимать, что от него потребуется. И постепенно он настолько хорошо научился приспосабливаться к окружающему миру, что собственное желание почти перестало быть ему знакомым.

Можно прекрасно научиться справляться с жизнью и при этом почти не научиться просто жить. И тогда возникает довольно непростой вопрос: если мне больше не нужно никого спасать, ни на кого реагировать и ничего доказывать, могу ли я всё ещё чувствовать, что я есть?

Об этом и поговорим сегодня в Доме, в 20:00 на нашей первой встрече из цикла «От тревоги к спокойствию» 🤗

Книга, оставленная перед уходом

Есть древнее предание о том, как появилась книга «Дао Дэ Цзин».

Лао-цзы был хранителем архивов при дворе династии Чжоу. Тем человеком, который всю жизнь имел дело с памятью, законами, древними установлениями, со всем тем, благодаря чему одно поколение сохраняет связь с другим.

Согласно преданию, когда он увидел, что прежний порядок разрушается, он решил уйти.

Мне здесь слышится что-то очень человеческое. Мы нередко продолжаем хранить то, что уже изменилось, пытаемся удержать прежние отношения, привычное представление о себе, знакомый мир, в котором когда-то чувствовали себя на своём месте. И чем очевиднее перемены, тем труднее признать, что сохранённая форма уже не возвращает прежнюю жизнь.

На старинных изображениях мы видим старика верхом на буйволе. Он медленно движется на запад и добирается до границы Поднебесной, где его останавливает страж по имени Инь Си.

Страж узнаёт Лао-цзы и просит оставить ему своё учение. Стражу хочется, чтобы вместе с уходящим человеком не исчезло всё, что открылось тому за прожитые годы.

Лао-цзы соглашается. По преданию, именно там, на заставе, Лао-цзы пишет эти пять тысяч иероглифов.

И эта книга начинается словами: «Путь, который можно назвать путём, не есть изначальный Путь».

Поразительно, что человек, всю жизнь хранивший слова и древние учения, начинает свою книгу с мысли о том, что самое главное невозможно выразить словами.

Мы иногда продолжаем произносить одни и те же слова, хотя отношения давно изменились. И чем сильнее чувствуем, что прежней близости больше нет, тем настойчивее повторяем их, словно они способны что-то удержать.

Вслушайтесь, как странно это происходит. Мы произносим знакомые слова, но в них уже слышится пустота. И чем отчётливее мы её слышим, тем громче стараемся говорить.

А бывает, что мы находим письмо, написанное дорогим человеком много лет назад, и вдруг слышим в нём то, чего прежде услышать не могли. Слова остались теми же. Изменились мы. И теперь они открывают нам что-то, что тогда оставалось недоступным.

Лао-цзы передаёт книгу стражу и продолжает путь на запад, вслед за заходящим солнцем. Дальше его след теряется в изначальном молчании.

А книга остаётся.